С разводом, дорогая! Снег между нами

Глава 11. Спектакль

Слова сына вонзились в грудь как зазубренное лезвие, и в горле вскипела вулканическая лава невысказанных слов. Хотелось сорваться, схватить эти гаджеты и швырнуть их в окно. Хотелось проорать: «Ваш папа сейчас не скучает, а греется в чужих объятиях!»

Но я молчала. Горло сдавливал спазм, зубы сцепились так, что сводило челюсть.

Скучно одному!

Картинка встала перед глазами сама, яркая, в гадких неоновых тонах супермаркета. Егор с ней. Они выбирают сыр к напиткам и смеются. Он защищает её от меня, своей истеричной, неадекватной жены. Он с раздражением бросает мне в такси купюры, а потом идёт назад, к своей новой жизни.

А наши доверчивые дети сидят тут, среди обрывков дорогой бумаги, и жалеют его. Им купили эту ложь дорого, со знанием дела. Он ведь не просто ушёл, а подменил себя на красивую легенду про командировку и образ заботливого, тоскующего отца, который так любит своих детей, что отправил им все их мечты в коробках. Он купил их молчание, веру и любовь. Им теперь жалко его. Его!

Во рту появился горький и едкий вкус желчи.

Желудок сжался в тугой болезненный комок, и меня действительно начало тошнить. Тошнить от этой грандиозной, безупречной в своей подлости лжи. От того, что моя боль, моё унижение и разбитое сердце – всё это превратилось в часть этого дурацкого спектакля, где он – герой.

А я? Я просто фон. Тень, которая подаёт горячее.

По телевизору ведущая в сверкающем платье объявила с нарочитым восторгом:

– До Нового года осталось тридцать минут, дорогие друзья!

Зал в телевизоре взорвался аплодисментами и радостными криками.

– Мам, мам! – Катя вскочила. – Давай загадывать желания! Надо же успеть!

– И огоньки зажигать! – подхватил Серёжка.

Они засуетились, смеясь и перебивая друг друга, а я сидела, пока внутри всё превращалось в тугой, мучительный, удушающий ком. Я смотрела на их лица, освещённые цветными огоньками гирлянды, а в голове вспыхивали картинки, как осколки разбитого зеркала.

Два года назад. Мы наряжаем ёлку все вместе, Серёжка путается в гирлянде, Егор его выпутывает, подшучивая. Катя вешает игрушку на самую верхушку, забравшись Егору на плечи.

Три года назад. Пять лет. Десять.

Эти воспоминания мелькали, вспыхивали, больно резали глаза.

А потом сверху наложилась другая картинка. Сегодняшняя. Егор сейчас с ней. Они вдвоём, и он смотрит ей в глаза, улыбаясь той улыбкой, которая раньше предназначалась мне. Целует её под бой курантов и шепчет: «С новым счастьем».

Только счастье теперь её.

– Мам! – Катя помахала рукой перед моим лицом. – Ты чего застыла? Айда желания загадывать!

Я дёрнулась, как от удара током, и снова натянула улыбку.

– Да, конечно, сейчас...

Внезапно на меня накатила новая волна тошноты. Физическая реакция на весь этот кошмар, на всю эту лживую идиллию, на детский смех и подарки-откупные, на мелькающие воспоминания и на предательство.

Я думала, что я сейчас завою. Прямо тут, при них. И это станет катастрофой.

Стул скрипнул, когда я внезапно встала. Движение получилось слишком резким, и дети вопросительно покосились на меня.

– Я на минутку, – сказала им небрежным будничным тоном. – Живот что-то прихватило.

Катя бросила на меня внимательный взгляд и чуть нахмурилась.

– Мам, ты в порядке?

– Сейчас приду, – бросила я уже на ходу.

Я почти побежала в туалет, по дороге цепляясь рукой за стену, чтобы удержаться. Залетела в ванную и захлопнула дверь. Поворот щеколды – щелчок, который отделил меня от этой праздничной пытки.

Моё единственное убежище, мой крошечный бункер в самый мучительный Новый год моей жизни.

Я включила воду. Сначала просто кран, потом душ на полную мощность. Грохот воды должен был заглушить всё: музыку из комнаты, бой курантов, мой собственный крик, который уже рвался наружу.

Сползла по стене и упала прямо на холодную крышку унитаза, обхватив себя руками. От внезапного озноба меня затрясло.

И всё. Плотину прорвало.

Чтобы дети не услышали, я схватила с полки свежее махровое полотенце и с силой запихнула его край в рот. Я кусала полотенце, чувствуя вкус стирального порошка и ворсинок, вгрызалась зубами в махровую ткань, чтобы было куда деть эту дикую силу отчаяния, которая разрывала меня изнутри. Тело содрогалось от рыданий, которые больше походили на судороги. Я задыхалась. Слёзы текли ручьями, жгли кожу на щеках. Мой крик уходил внутрь, разрывая лёгкие.

Это действительно был не плач, а именно вой.

Тихий яростный вой, который рвался из горла, но натыкался на ткань во рту. И этим воем я отвечала на всё, что разрывало моё сердце.

Холодные глаза мужа на паркинге и тонкая, хищная улыбка Дианы. То, как он назвал меня истеричкой. Эти дурацкие, прекрасные подарки, которые теперь всегда будут пахнуть предательством. Моя наивность и растерзанная вера. Дети, которые жалеют его, а не меня. И этот проклятый, фальшивый праздник...