С юга на север.

Атенаис. Утро добрым не бывает...

Проснувшись утром, Франсуаза первым делом подумала, а не приснилась ли ей эта ночь, полная любовных восторгов. Сначала пылкие признания маркиза, затем жаркие ласки Люка… Потянувшись, словно сытая кошка, молодая женщина спустила ноги с кровати и, как была, полностью обнаженная, подошла к зеркалу. Из глубины зеркальной глади на нее глянули сияющие радостью глаза, яркие, словно рассветное небо. Ее тело, совершенное, с длинными стройными ногами, узкой талией, безупречной формы грудью, было снова желанным, любимым, и Франсуаза чувствовала легкую эйфорию от осознания своей победы. Теперь все будет по-другому: муж снова станет исполнять все ее прихоти, она настоит на том, чтобы заказать себе новые платья, распорядится устроить роскошный прием в Паради… И у нее будет свой салон, несомненно, самый посещаемый в Париже, который затмит славу отелей Нинон и Мадлен…

Накинув халат, она позвала служанку. Изабо, слегка помедлив на пороге, быстрым взглядом окинула беспорядок, царивший в комнате: смятую постель, валяющуюся на полу ночную рубашку хозяйки и небрежно висящий на спинке стула камзол Люка, который он, видимо, позабыл, уходя. Франсуаза со злорадством наблюдала, как тень удивления пробегает по лицу этой долговязой дурехи, которая — молодая женщина была уверена в этом! — ненавидела ее и наверняка желала, чтобы муж навсегда отвернулся от нее.

— Ну, чего застыла? Причеши меня и скажи девушкам, чтобы они приготовили мне домашнее платье. Господин граф уже распорядился насчет завтрака?

— Да, мадам, — кивнула Изабо, подходя к туалетному столику и беря в руки инкрустированную перламутром и оправленную в серебро щетку для волос.

— Не стоит делать ничего сложного, сейчас я хочу лишь как можно скорее спуститься в столовую, — Франсуаза села перед зеркалом и, когда горничная закончила расчесывать струящийся вдоль спины водопад белокурых локонов своей госпожи, небрежным жестом подала ей два черепаховых гребня, которыми Изабо ловко приподняла с двух сторон волосы графини, открыв свежее личико молодой женщины и обнажив высокую шею.

Пока камеристки суетились вокруг Франсуазы, горничная приводила в порядок комнату, перестилала постель, но, когда она протянула руку к камзолу Люка, ее остановил властный голос хозяйки:

— Оставь. Господин граф сам заберет его. Можешь идти.

Изабо, присев в реверансе, молча вышла из комнаты. Едва за ней закрылась дверь, девушки восхищенно заохали:

— Ваша светлость обворожительны сегодня! Вам так идет этот цвет!

И действительно, голубое шелковое платье с корсажем из плотного муарового атласа и молочного цвета нижней юбкой, переливающейся всеми оттенками белого при каждом движении Франсуазы, было ей необычайно к лицу и подчеркивало глубокую синеву ее глаз.

Бросив на себя последний взгляд в зеркало, молодая женщина улыбнулась своему отражению, обнажив в улыбке ровные белоснежные зубы. На память ей пришли слова сонета, сочиненного вчера для нее господином де Монтеспаном, и она еле слышно повторила запомнившуюся ей строфу:

— И от лица ее отныне
Я отвести не в силах взгляд —
Чуть приоткрыты губ рубины,
Зубов жемчужины блестят.

Франсуаза перекинула один светлый тугой локон себе на грудь и слегка подкрасила губы. Теперь она была готова спуститься вниз и встретиться с мужем во всеоружии своей поистине всепобеждающей красоты.

***

Не удостоив даже взглядом распахнувшего перед ней двери столовой лакея, графиня прошла к роскошно сервированному столу и опустилась на услужливо отодвинутый слугой стул. Милостиво кивнув вскочившему ей навстречу Жерару де Палераку, приятелю Люка, глаза которого при ее появлении округлились от восхищения, словно два блюдца, она обратилась к мужу, сидевшему на противоположном от нее конце стола:

— Как приятно, что сегодня мы завтракаем вместе, не так ли, мессир?

— Несомненно, мадам, — он скользнул по ней равнодушным взглядом и вернулся к прерванному ее приходом разговору с Жераром.

Закусив губу, Франсуаза сняла удерживающее кольцо с туго скрученной накрахмаленной салфетки, лежавшей около тарелки, расправила ее на коленях и жестом подозвала слугу. Ей была непонятна столь резкая перемена в муже, но она решила пока просто понаблюдать за ним со стороны, прежде чем делать далекоидущие выводы.

— И что же было дальше, мой друг? — тем временем с насмешливой улыбкой осведомился у де Палерака Люк.

Жгучий брюнет с торчащими пиками усов и горящими глазами, в двухцветных желто-оранжевых рингравах, которые искусно скрывали полноту этого весельчака и неутомимого кутилы, возбужденно воскликнул:

— Что дальше? Ах, да! Дальше мы с Лозеном* проследовали мимо отеля мадам де Рамбуйе…

— Надеюсь, вы не заходили внутрь?! — в притворном ужасе воскликнул де Валанс. — Говорят, там запросто можно заразиться жеманством и после изъясняться только на манер древнегреческого хора из трагедий Эсхила**.

— Мы недостаточно изысканны для наших Драгоценных***, граф, — хмыкнул Жерар. — А Лозен после известных вам событий и вовсе персона нон грата в этом приюте муз. Так вот, около отеля всегда стоит огромного роста нищий. Настоящий Геракл, головой заслоняющий солнце, которому место на галерах или, на худой конец, на разбойничьем тракте, но уж никак не на улице в компании беззубых старух и орущих младенцев.

— Возможно, мадам де Рамбуйе держит его под своими окнами в качестве аллегории поверженного судьбой могущества? — предположил Люк. — А вы не знаете, дорогой маркиз, — доверительно осведомился он, склоняясь к де Палераку, — не стоит ли у нее на заднем дворе обезображенная оспой нищенка, как символ мимолетности красоты? Или же там обретается катящий в гору камень Сизиф****, как олицетворение тщетности бытия?

— Меня вряд ли пустят дальше порога этого негостеприимного к подобным невеждам, как я, дома, поэтому мне не удастся удовлетворить ваше любопытство. Не хотите ли сами проверить свою догадку? — Жерар отвесил своему собеседнику шутливый поклон.