С юга на север.

Эпилог второй. Атенаис. Vae victis.

(Две недели спустя, 5 февраля 1661г.)

Присутствуя на поминальной мессе, заказанной герцогиней Орлеанской, супругой покойного герцога, которую проводил в Сен-Дени со всей возможной торжественностью Виктор Бутилье, архиепископ Турский, Атенаис вспоминала, с каким ужасающим пренебрежением отнеслись к похоронам дяди короля год назад. Тело усопшего, привезенное гвардейцами короля из Блуа, где мятежный герцог завершил свой тернистый земной путь, сопровождал только его духовник. Монахи аббатства приняли его на паперти собора и отнесли в капеллу Валуа под скромным покровом из черного бархата. В тот же день по нему отслужили погребальную мессу в отсутствие всех его родственников и друзей, словно по безродному нищему, а не по особе королевской крови. Говорили, что таким было распоряжение самого короля… Как бы то ни было, после прочтения всех молитв об усопшем, тело герцога Орлеанского было похоронено в королевской усыпальнице Бурбонов.

— Мой отец умер, как добрый христианин, — из первых рядов раздавался негромкий, но пронзительный голос герцогини де Монпансье, словно вторя мыслям Атенаис. — Это для меня большое утешение. Но меня возмущает, что его тело сопровождали в Сен-Дени всего лишь несколько гвардейцев и священников… никакой помпы, так убого… Вы считаете это пристойным?

Ответ ее собеседника было сложно разобрать, но Атенаис не сомневалась, что он во всем соглашался с внучкой Генриха IV.

— Будь там я, все было бы по-иному, поверьте мне, — продолжала дочь Гастона Орлеанского. — Я люблю пышность и хочу, чтобы каждому воздавалось в соответствии с его рангом. Справедливость восторжествовала!

И действительно, словно желая компенсировать покойному все перенесенные унижения, торжественные мероприятия, посвященные его памяти, были безупречно величественны и изысканны. На церемонии присутствовали епископы Парижа, Сен-Бриё, Сен-Мало и Олерона вместе с герцогом Бофором и другими господами, большинство из которых состояли на службе у покойного герцога Орлеанского. Более того, здесь был и сам Людовик XIV в сопровождении многочисленной свиты, ради которого, собственно, Атенаис и явилась сегодня сюда вместе с Франсуазой Скаррон, полгода назад потерявшей своего калеку-мужа и теперь носившей по нему строгий траур. Две благочестивые вдовы — что могло быть более уместным на этом торжестве скорби?

Графиня де Валанс-д'Альбижуа окинула взглядом присутствующих, которые пришли выразить не столько уважение к памяти почившего дяди короля, сколько к его царственному племяннику, и натолкнулась глазами на невысокую, но ладную фигуру легкомысленного приятеля Люка де Валанса, Пегилена де Лозена, который часто бывал в их доме до ареста графа. Казалось, его нисколько не тронула недавняя казнь тулузского сеньора, некогда столь к нему благосклонного, которая состоялась всего несколько дней назад на Гревской площади. Сейчас он, окруженный компанией шумных друзей-гасконцев, среди которых был и маркиз де Монтеспан, горячо жестикулируя и даже не думая понижать голос, вещал на все аббатство, изредка заглушая даже голос священника, ведущего службу, о вещах, которые, видимо, занимали его много больше:

— Герцогиня Орлеанская ни разу не появилась в покоях герцога, когда он умирал, более того, она едва взглянула на него мертвого. Все, что ее интересовало — это ключи от шкафов, где была спрятана посуда, столовое серебро и все, что могло представлять хоть какую-то ценность, — Франсуаза, сидевшая около подруги и слышавшая все от первого до последнего слова, истово перекрестилась, возмущенная то ли бестактностью де Лозена, то ли бесстыдством герцогини. — Она забрала даже простыни с кровати Месье, — тем временем продолжал маркиз, — так что не знали, во что его завернуть. Пришлось побираться для принца, как для нищего. Госпожа де Рарэ единственная доказала преданность своему господину, найдя для него саван, — раздался дружный хохот его благодарных слушателей, которые, похоже, в красках представили, какие еще услуги, помимо этой, последней, оказывала благочестивая госпожа де Рарэ своему хозяину. — Да что там говорить, Месье и отпели с трудом. Каждый вечер двери закрывали, и священники оставляли тело в зале, уходя перед наступлением ночи. Днем, несмотря на сильнейший холод, никто не дал ни полена для отопления зала, никто не принес даже святой воды, — в голосе Пегилена отчетливо послышался едкий сарказм. — А теперь она заказывает ему поминальную мессу, достойную королей.

Его вопиюще безнравственный в данных обстоятельствах монолог прервал недовольный взгляд короля, заставивший маркиза в наигранном смирении склонить свою легкомысленную голову и на время укоротить непомерно длинный язык, и в церкви вновь воцарилась торжественная тишина.

— Возможно, этим она желает загладить свою вину, — еле слышно прошептала мадам Скаррон на ухо подруге, а ее тонкие, почти прозрачные руки судорожно сжали потертые деревянные четки.

 — Она желает привлечь к себе внимание, не более того, — вполголоса ответила ей Атенаис. — Не приписывай ей качеств, которых у нее нет, моя дорогая.

— Какое лицемерие! — выдохнула в ужасе Франсуаза, на что графиня лишь улыбнулась краешком рта.

Ей ли не помнить, как Мадам объявилась в Париже в начале весны, хотя, согласно этикету, должна была, одетая в черное, оставаться в своей комнате в течение сорока дней и принимать соболезнования. Но герцогиня поставила себя выше этого обычая, который еще ни одна принцесса не позволяла себе нарушить, и смело покинула комнату через одиннадцать дней после смерти своего супруга. Она объявила всем, что намеревается взывать к милости короля, но вместо того, чтобы ехать в зашторенной карете, оставаясь незамеченной, она взяла экипаж, открывавший ее всем взглядам. Настолько открытый, что где бы она ни проезжала, каждый ее узнавал и кричал: «Это Мадам!». В парижских салонах были так поражены этой непристойностью, что даже перестали обсуждать громкий скандал, связанный с графом де Валансом, занимавший всех в то время.