С юга на север.

Анженн. Камень Фей.

— Ну же, старая карга, сделай хоть что-нибудь! — в мужском голосе, который, казалось, гремел оглушительным набатом прямо над головой Анженн, смешались гнев и отчаяние.

— Тише, тише, — раздавшееся ему в ответ старческое дребезжание едва можно было различить. — Сделаю все, что смогу, только уйди отсюда, не мешай.

Анженн с трудом разлепила глаза, чуть скосила их вбок и увидела горбатую, как у чахлой кошки, спину старухи, склонившуюся к подвешенному над очагом большому чугунному котлу. Вокруг нее нервно кружил высокий широкоплечий детина, лицо которого показалось Анженн смутно знакомым, но в своем нынешнем состоянии она не могла вспомнить, кто это и где они могли раньше видеться. В голове клубился плотный болотный туман, от слабости темнело в глазах, а при любом, даже самом легком движении, тело пронизывала мучительная боль.

— Да она умрет быстрее, чем ты доваришь свое чертово зелье, ведьма! — снова вскричал мужчина и, схватив женщину за плечи, встряхнул ее изо всех сил.

— Забирай свою девку и проваливай! — взвизгнула та, неожиданно ловко выдираясь из медвежьей хватки и упирая руки в бока. — Ишь, выискался умник! Я пальцем больше не пошевелю, так и знай, пусть подыхает!

— Прости меня, Мелюзина, прости, черт попутал, прости, — неожиданно парень тяжело обвалился на плоский камень около очага и обхватил косматую голову руками. — Что хочешь сделаю, только спаси ее!

Ничего не ответив, старуха, зачерпнув глиняной кружкой из котла своего отвара, направилась к Анженн и склонилась над ней.

Лицо ее походило на заскорузлый ствол дуба с потрескавшейся бурой корой, а вокруг головы клубилась седая копна волос с торчащими во все стороны грязными прядями. Анженн невольно вздрогнула, хотя уже догадалась, кто перед ней. Когда-то она прибегала сюда, в эту пещеру, когда ей нужен был совет колдуньи Мелюзины. Ее повесили крестьяне, обвинив в том, что в колдовских целях она убивала детей, и вот теперь в ее опустелом жилище поселилась новая ворожея, и ее по привычке тоже стали называть Мелюзиной.

— Не бойся, птаха, — неожиданно ласково проговорила она. — Пей. А потом посмотрим, что я смогу для тебя сделать.

Нестерпимо горькое варево огнем прошло по горлу девушки и забурлило в желудке. Все тело скрутило спазмом, грудь, как Анженн ни пыталась, не смогла вместить ни единого вздоха, и, задыхаясь от беззвучного крика, она рухнула в черное пугающее беспамятство…

***

День, ночь, свет, тень… Все сплелось в ней, как корни вековых деревьев в Ньельском лесу, превратив тело и разум Анженн в один огромный сгусток непрекращающихся боли и страданий. Жуткие видения терзали ее беспрестанно, не давая ни секунды передышки. Почти всегда Анженн видела одну и ту же картину — она бредет через занесенную снегом лощину, поминутно падая и проваливаясь по пояс в холодный мрак, а сзади раздается протяжный вой стаи волков, преследующих ее. Она одна, ей некому помочь, и напрасно она надрывает горло, призывая Люка. Внезапно Анженн понимает, что лощина закончилась, и под ногами у нее не рыхлый снег, а грязь парижской мостовой, и вот она уже идет зачем-то в сторону Сены, около которой навалена огромная куча хвороста, с торчащим из нее и уходящим в небо необъятным столбом. К нему приставлена лесенка, по которой она начинает подниматься. Она делает не меньше тысячи шагов, пока, наконец, обессиленная, не падает у основания столба. «Зачем ты пришла сюда?», — склоняется над ней ангел в белом одеянии, но почему-то с веревкой смертника, болтающейся на шее. Как Анженн ни всматривается, ей не удается разглядеть его лицо, в глубине которого как будто разгорается адское пламя, тянущееся и к ней. «Уходи!», — взрывается в ее голове полный тревоги голос Люка, но она в немой мольбе протягивает руки к ангелу, желая, чтобы тот помог ей отыскать любимого. Вдруг дрова под ее ногами начинают гудеть, вспыхивая, тело охватывает невыносимый жар, и ангел, желая во что бы то ни стало спасти ее, сталкивает Анженн вниз, в ледяные объятия реки. И вот, уже в который раз захлебываясь в темной воде и идя ко дну, она вдруг чувствует, как чьи-то сильные руки подхватывают ее и куда-то несут — все дальше и от костра, и от реки, и от снежной лощины, и укладывают, наконец, на Камень Фей, сплошь покрытый благоухающими цветами флердоранжа. Анженн, вырванная из бесконечного круговорота ужасных видений, с восторгом смотрит на усыпанное звездами небо у себя над головой, а потом к ее устам в страстном поцелуе приникают горячие мужские губы, и она… просыпается.

***

Сколько прошло времени — час, неделя, месяц? Анженн со стоном вытянулась на своем убогом ложе из соломы. Если не считать плотного кокона бинтов, которые едва позволяли ей шевелиться, на ней была лишь разорванная от горла до пят полотняная сорочка, вся в потеках грязи и крови. И только тяжелое меховое покрывало, давившее ей на грудь, было неожиданной вспышкой комфорта в этих мрачных декорациях.

— О, да ты пришла в себя! Смотри-ка, какая живучая, — неожиданно вынырнула из тени и нависла над ней колдунья, рассыпавшись мелким надтреснутым смехом. — Ну тогда самое время выпить лекарство, — Анженн в ужасе замотала головой. Только не снова! — Пей, тебе говорю, — ей в губы ткнулась все та же глиняная кружка. — Ну что за упрямая девчонка! Выпьешь, и тело твое расцветет, в руках и ногах заиграет сила, груди станут крепкими, словно к ним прилило молоко. Но не молоко их наполнит, а юная кровь… Пей!

— Ты меня чуть в могилу не свела своим зельем, — процедила девушка сквозь стиснутые зубы и отвернулась. — Убери, я эту дрянь больше в рот не возьму.

— В могилу тебя не я, а пуля разбойника чуть не отправила, — старуха улыбнулась щербатым ртом, приоткрыв серые губы. Несколько уцелевших зубов были широкими, крепкими и совершенно белыми, словно она за ними тщательно ухаживала. Это придавало и без того пугающему лицу практически потусторонний вид. — Говорю тебе, пей, не бойся, от этих травок тебе точно полегчает.