С запахом ванили

С запахом ванили

Глава 1. Щепотка корицы

Липкий свет настольной лампы выгрызал из полумрака беспорядок. По ковру, точно грибница, расползались скомканные листы ватмана — наброски, забракованные эскизы, попытки угодить клиенту, который сам не знал, чего хочет. Никита сидел на корточках, сжав ладонями виски, и смотрел в одну точку — на измазанный углём угол подрамника. В голове шумело, как в плохо настроенном радиоприёмнике: обрывки вчерашнего разговора, мензура с растворителем, запах кофе, смешанный с акрилом, и этот её смех — короткий, сухой, точно ломающаяся ветка под тяжестью снега.

Он не спал уже вторые сутки. Работа над «Зимним садом» для пентхауса Апраксиных затягивалась, и Никита знал причину. Не техническая сложность, не капризные папоротники, не подбор фитоламп. Причина была проще и страшнее: каждый раз, когда он садился за планшет, перед глазами всплывало её лицо. Полина. Полина в их общей студии, Полина в машине, Полина, перебирающая пальцами ворот его рубашки, когда он пытался сосредоточиться на смете. Он рисовал сад, а получался её портрет. И это было невыносимо.

— Блять, — выдохнул он, отнимая ладони от лица и глядя на часы.

Половина двенадцатого. Утра, дня, ночи — он не сразу сообразил, хотя стрелки показывали 11:35. В комнате было сумрачно, как в склепе, плотные шторы не пропускали свет. Значит, утро. Пятница. Завтра — её день рождения.

Мысль обожгла подушечки пальцев, заставив их дрогнуть. Он резко поднялся, пошатнувшись от прилива крови к голове, и ухватился за край кульмана. Пол закачался. Никита зажмурился, считая до десяти, потом открыл глаза и принялся собирать эскизы — ей нельзя их видеть. Особенно тот, на полях которого он, видимо, в бреду нарисовал её глаза. Или не в бреду.

В комнате витал сложный запах: пыль, старый растворитель, немного скипидара и тонкая, настойчивая нить корицы. Полинин парфюм въелся в подушку, которую она оставила на тахте в прошлый раз, когда заезжала «проверить, как продвигается проект». С тех пор покрывала не стирали. Никита запретил домработнице заходить в мастерскую.

Мобильник на столе завибрировал, проехавшись по стеклу. Он глянул на экран. «Кошка». Сердце пропустило удар, точно споткнувшись на бегу.

— Да, — ответил он, стараясь придать голосу бодрость, а получилось хрипло, будто он только что проснулся.

— Ты вообще помнишь, какой сегодня день? — голос Полины был ледяным, но в этом льду слышалась интонация, которую Никита давно научился распознавать: она улыбалась. Сжав зубы, улыбалась. — Нет, не завтра. Сегодня — день, когда мы едем к портному.

Никита выругался про себя, вспомнив, что обещал быть готовым к трём. А сейчас — почти полдень. Он не то что не готов — он не в том состоянии, чтобы его можно было кому-то показывать, кроме санитаров.

— Я помню. Конечно, помню, — зачастил он, перекладывая мобильник из руки в руку и озираясь. — Три часа, примерка костюма. Я буду.

— Ты будешь через двадцать минут, — отрезала она. — Я уже выезжаю.

— Полин, я…

— Никита, — в её голосе прорезалась сталь. — Если ты сейчас начнёшь говорить мне про «немного задержусь» или «пробки», я лично приеду и вытащу тебя из берлоги за волосы. Ты меня знаешь.

Он знал. Ещё как знал.

— Ладно. Хорошо. Через двадцать минут, — сдался он, уже прикидывая, как быстро сможет принять душ и переодеться.

— И не забудь поесть, — добавила она чуть мягче, и это «чуть» было страшнее металла. — Ты опять не завтракал.

Связь разъединилась. Никита сунул телефон в карман спортивных штанов и посмотрел на беспорядок вокруг. Двадцать минут. Он успеет спрятать наброски, проветрить комнату от запаха краски и, может быть, даже замазать мешки под глазами каким-нибудь тональником. Хотя Полина всё равно заметит — она всегда замечала то, что он пытался скрыть.

Он начал спешно собирать бумаги, складывая их в растрёпанную папку с завязками. Один лист — тот самый, с её глазами — выскользнул из стопки и спланировал под тахту. Никита чертыхнулся, опустился на колени и нырнул рукой в пыльную темноту, нащупывая бумагу. Пальцы наткнулись на что-то холодное, стеклянное. Он замер, вытащил находку.

Пузырёк из тёмного стекла, без этикетки. Внутри — экспериментальный образец нового лекарства, который он добыл два дня назад через старого приятеля, фармацевта из частной клиники. Препарат нового поколения, ещё не вышедшее на рынок, с уникальным профилем: полная антероградная амнезия в сочетании с сохранением двигательной активности и эмоциональной отзывчивости. Пациент остаётся на ногах, смеётся, говорит — и ничего не помнит утром. Совсем ничего. Для фармакологической лаборатории это было провалом, для Полины - возможностью.

Никита не был врачом и не был химиком. Он был флористом, декоратором, художником — и человеком, который отчаянно, до ломоты в костях хотел обладать женщиной, которая не позволяла обладать собой. Вернее, позволяла — но на своих условиях. Полина сама приучила его к этой схеме, сама подкинула идею, сама когда-то усыпила его в первый раз и сделала то, что сделала. Он помнил только пробуждение — разбитое, пустое, со вкусом химии на языке и её безмятежным лицом рядом. «Тебе просто стало плохо, ты уснул», — сказала она тогда, целуя его в лоб, и он поверил. Почти.

А потом нашёл пустую ампулу в мусорном ведре. И всё понял.

Их игра длилась уже два года. Зеркальная, извращённая, построенная на взаимном насилии, замаскированном под заботу. Она усыпляла его — он усыплял её. Она брала его тело — он брал её. Они никогда не говорили об этом вслух, но оба знали правила: никаких воспоминаний, никакой ответственности, никакой нежности при свете дня. Только чистая, дистиллированная похоть, отжатая от последствий.

Никита убрал пузырёк в верхний ящик комода, под стопку старых эскизов. Завтра, после дня рождения, он применит его снова. Или не завтра. Или никогда. Каждый раз, засыпая порошок в её бокал, он обещал себе, что это — последний. И каждый раз нарушал обещание. Потому что другого способа быть с ней у него не было.