Сад Певчих Птиц

♫ ВСТУПЛЕНИЕ I ♪

Была середина дня. Одного из длинных июльских дней. Но город утопал в обесцвечивающей реальность пасмурной серости. Столица монотонно и тихо плакала дождём, омывая непривычно малолюдные улицы и синевато-стального цвета окна высоток, в которых иногда мелькали лица людей.

Как и толпа зрителей, собравшихся вокруг оградительной полицейской ленты, те кто украдкой выглядывали из своих окон одновременно испытывали пугающее чувство неизвестности, кошмарность уверенности в свершении чего-то невозможно ужасного, и, вместе с тем непреодолимое любопытство.

Да, такова особенность людей – сочетать в своем сознании столь противоречивые чувства, как близость опасности и пытливый интерес.

Сейчас внимание большинства жителей этой улицы и случайных прохожих было сосредоточено вокруг узкого переулка между двумя не слишком новыми девятиэтажками. Люди толклись возле красно-белой ленты, пытались заглянуть за плечи друг друга и за фигуры стоящих в оцеплении патрульных ДПС.

Струи и линии дождя на улице переливались бликами ярко синего цвета полицейских мигалок многочисленных патрульных машин. Из-за чего казалось будто в завесе дождя сверкают настоящие молнии.

— А что здесь случилось? Скажите нам! Мы имеем право знать! — размахивая кулаками, кричал дородного вида мужчина, с топорщащимися во все стороны усами.

— Почему вы перекрыли эту улицу?! На каком основании?! — требовательным тоном строго спрашивала какая-то средних лет женщина в громоздких очках. — У нас есть право знать, что здесь творится!

Остальные зеваки согласно качали головами и наперебой повторяли слова за этими двумя. Как это часто водится, в критических и опасных ситуациях, некая часть общества видит свои гражданские права прежде всего в том, чтобы мешать государственным институтам выполнять свою работу – в частности оберегать предполагаемое место преступления от проникновения гражданских и не позволять лишней, неподтвержденной информации проникать в массы.

Полицейские вполне успешно справлялись со своей работой, пока через плотные ряды самых громких и недовольных не пробилась невысокая женщина в расстегнутом легком пальто нежно розового цвета.

Вид у неё был растрепанный, кожа на лице хранила мертвенную бледность, а в округлившихся глазах застыло слёзное выражение обреченности.

Она ринулась к оградительной ленте, попробовала пробраться под ней, но стоящий рядом патрульный немедленно преградил ей путь.

— Вам сюда нельзя! — воскликнул полицейский.

— Пустите! — вскричала визгливым истеричным голосом обладательница розового пальто. — Там мой сын! Там мой сын, понимаете?!! Там мой ребёнок!!!

Она всё-таки пролезла под лентой и почти сумела пробежать мимо патрульных, но была поймана и вежливо оттеснена обратно за ленту.

— Сволочи! — со смесью слёзной злости и глубокой душевной горечи вскричала женщина в розовом пальто. — Я Ольга Одинцова! Мне позвонили… сказали…

Губы женщины задрожали, из глаз с растекшейся тушью хлынула новая порция бузудержных слёз.

— П-пустите меня… пожалуйста… умоляю вас… — вцепившись конвульсивно сжатыми пальцами в красно-белую ленту, рыдала она.

По рядам столпившихся гражданских шквалом пролетел возмущенный гомон.

— Пропустите мать к её ребенку! — неслось из толпы.

— Что вы делаете?! Вы же должны защищать нас!..

— Полицаи проклятые!.. — добавил кто-то.

— Мусора сволочные!..

Патрульные начали опасливо переглядываться. Они совершенно не боялись толпы, но никто из них не был точно уверен в том какими методами им разрешено останавливать разбушевавшихся зевак, если те вдруг всей своей массой ринуться на огражденную территорию.

Ярость толпы нарастала, подогреваемая крикливым и бездумным единодушием, основанным на эмоциональном всплеске и мнимом чувстве справедливости. Толпа в который раз доказывала свою стихийность и оправдывала ироничную цитату о русском бунте.

Но что-то небольшое, ярким алым пятнышком, быстро промелькнуло над головами людей. Прытко пронеслось среди стремительных штрихов капель дождя, и метнулось к веткам растущих поблизости деревьев.

Один из патрульных удивленно обернулся в сторону, куда упорхнуло это красно-сероватое пятнышко, затем пригляделся и несколько раз рассеянно моргнул глазами.

На ветке одинокого деревца в переулке сидел красногрудый снегирь.

В воздухе среди дождя послышалось переливчатое и хоровое птичье пение. Тут уж же все, гражданские и сотрудники ДПС, с растерянным удивлением задрали головы вверх.

Гомон и людские голоса стихли. Теперь звучал лишь шепот дождя и звонкое порывистое пение снегирей, небольшая стайка которых пролетела над толпой и тоже опустилась на ветви той же самое берёзки.

Снегири на ветках разразились ещё более громким, быстро нарастающим, ласковым птичьим хором и тут внезапно тоже смолкли.

Толпа перед оградительной лентой быстро и покорно расступилась, и сотрудники ДПС увидели неспешно подъехавший к месту преступления синий Nissan Fair Lady в своем оригинальном кузове семьдесят шестого года.

Патрульные, все как один, обменялись вопросительными взглядами.

Мало кто из них не слышал о той, кто появляется на этом автомобиле, не было не единого сотрудника полиции, который не слышал хотя бы одну невероятную и немного жутковатую легенду о Веронике Лазовской, о той самой девушке-профайлере, что участвует в самых сложных и запутанных расследованиях.

Половина сотрудников полиции восхищались ею, половина почти что ненавидела, но среди противников и сторонников Лазовской многие верили в её не совсем обычные возможности и способности.

Левая дверца эффектного Nissan 240Z тихо открылась, из машины выбралась невысокая стройная девушка, в джинсах и короткой куртке-косухе поверх серой футболки.

Темная куртка девушки контрастно подчёркивала серебрящуюся платину её волос и казалось, что они окружены слабым, едва различимым чарующим сиянием.

Все вокруг молчали, в выжидательном безмолвии глядя на Лазовскую.