Сад, в котором дышит мрамор

Пролог.

И замер он на долгий срок,

И стал он словно лёд.

Но где-то там, за сто дорог,

Рассвет его зовёт.

- Песенник Бласа Эредия, шута при тусерийском дворе.

В ночи, когда на небе ярко пылали звёзды и звонко в густых зарослях кипарисов и кустарников розмарина стрекотали цикады, мирную идиллию некогда заброшенного сада нарушил непростительно громкий стук. Уронивший деревянную коробочку колдун мысленно отругал себя. Он вовсе не опасался стражников – те, перепив самого дешёвого пива, давно уже забылись миром грёз. Громкий храп их, время от времени подхватываемый ласкающим ночным ветром, и здесь настигал колдуна.

Истинный же страх в Ама́уру пробуждали Тени - Со́мбрас, что днём и ночью злобными сторожевыми псами рыскали повсюду. Даже малейший намёк на появление Верховного колдуна в саду, покрытом мраком и окроплённом кровью, мог привести его в Сомбрас Оску́рас. Место, где люди могли лишь мечтать о смерти.

Наскоро собрав рассыпавшиеся запасы перемолотой куркумы и осмотревшись по сторонам, Амауру двинулся дальше. Путь его лежал в самое сердце сада, где когда-то, когда каменные дорожки не были ещё поглощены настойчивыми лозами, а деревья и сорняки не скрывали тропинки от посторонних глаз, стоял фонтан, подобного которому не найти было во всей Тусе́ре. Его тело помнило каждый шаг, который предстояло сделать. Каждый наклон головы, уворачивание в сторону, чтобы не задеть пышно раскинувшихся ветвей. А ведь когда-то это был величайший сад с почти всеми представителями флоры Тусеры. Сейчас же он служил последним пристанищем тонкой фигуры девушки, облачённой в мрамор.

Амауру остановился перед статуей, в странном умиротворении застывшей в нескольких шагах от обломков фонтана. Мраморная девушка словно бы остановилась в движении – руки замерли, так и не успев прикрыть лица, а в глазах каменных, холодных, но выражающих всю её тоску и отчаяние можно было прочесть её погибель. Тала́сса Баррие́нтос. Так её звали, пока всё связанное с этой фамилией и именами истинно правящей династии не оказалось под запретом. Теперь же эти слова слышались лишь приглушённо, в страхе, только в крайней безнадёжности и святой уверенности, что они не будут услышаны.

Колдун опустился на колени перед самой статуей. Ночная роса холодила колени через плотную ткань брюк, но Амауру того уже не замечал. Сколько раз он уже бывал тут? Сколько раз, освещаемый лишь серебристым ликом Ла Дульси́ны, пытался перебирать в руках её нити, разбросанные повсюду, куда бы он ни пошёл? Абсолютно бесчисленное количество раз - с тех самых пор, как прознал об истинной судьбе своего отца. Раз уж мать решилась на такое… То иного выхода просто не существовало. Чему-то должно было измениться в сложившейся системе. А кто бы мог это изменить лучше, чем истинная наследница трона?

Мазнув по щекам и лбу статуи куркумой, Амауру вгляделся в камень - на первый взгляд светлый, почти белый, с витиеватыми чёрными и коричневыми прожилками. В глаза бросились бурые пятна на каменном подоле девушки, но он поспешил отвернуться. Выискивал, перебирал в длинных пальцах серебряные нити магии, но безуспешно. Таласса из года в год терпеливо томилась в зарослях одичавших деревьев Кальдераса, а каждая попытка юноши была лишена всякого здравого смысла – ни крошки мрамора со статуи не упало, несмотря на все старания Амауру. Он и куркуму начал внутренне подозревать в бесполезности, но что, если не в магии, то хотя бы в снискании благословения Эль Дорио́на она поможет?

Пальцы юноши поочерёдно перебирали магические нити, точно гитарные струны. По ним шла рябь, волнами расплёскиваясь и на соседние, но только и всего. А Амауру нужно было настоящее чудо – не меньше, чтобы добиться цели. Прохладный ветер вновь мазнул по его разгорячённой щеке, принося смешанный запах трав и апельсинов, шелест пышущих зеленью листьев. Почти со злом Амауру дёрнул взглядом по сторонам. В каждом таком звуке слышалась ему погоня, которую мать непременно на него послала, если бы только знала, чем занимается её сын.

Но в этот самый момент, когда вслед за взглядом дёрнулись и ладони, он ощутил покалывание. Едва заметное, почти неуловимое, оно куснуло кончики его пальцев. И страх быть пойманным сменился страхом потерять это ощущение. Магические нити всегда ощущались по-разному: в разных местах, для разных колдунов, кто мог на них воздействовать, даже в разное время года... Для Амауру это было почти всегда прохлада, несвойственная Кальдерасу, кусающая, щипающая, но неизменно родная. Пусть даже придворные нередко потешались над способностями Верховного, сам юноша вполне довольствовался этими голубовато-серебристыми переливами и тем, как магия ему откликалась.

Стремясь не потерять пойманные нити, Амауру осторожно стал распутывать их, время от времени посматривая на лик принцессы, обласканный в лунных лучах. Узелок за узелком. По саду пронеслось тяжёлое “у-ху” – видимо, совы устроили охоту, но и тогда Амауру даже не дёрнулся. Всё существо его поглотил процесс. Была в том и своеобразная мелодия: магические нити, которые задевал колдун, волнами шли, затрагивая другие. Так рождалась музыка, отдалённо напоминающая мандолину. Хотя даже это для каждого мага было индивидуально – кто-то слышал в колдовстве мандолину, другие – гитару, виуэлу, арфу, скрипку… Кому что приходилось по сердцу.

Однако все звуки стихли: смолк и гуляющий ветер, и кроны деревьев, и совы, и даже храпящие вдалеке стражи, стоило только юноше дернуть, распутывая, последний узелок. Неверяще, внимательно, боясь хоть на секунду отвести взгляд, он уставился на всё такую же неподвижную статую, на едва бликующие глаза. Вернее, то, чем они стали. Но ничего не происходило. Минута, две, три - а быть может, и целый час. Амауру потерялся во времени, ощущениях, не заметив даже, что звёзды начинают постепенно таять на светлеющем небосводе.