Сага белых ворон-1. Родное гнездо

Глава 8. Новый мир

Июль 1976 года, Москва, 11 лет

Мама совершенно не похожа на себя. Она не сердится, не смеется, не плачет, ее вообще будто нет. Смотрит вдаль и ничего не видит — ни кораблика, на котором они с Ториком плывут по Москве-реке, ни других пассажиров, ни берегов с такими знакомыми по открыткам видами.

— Мам, а он где сейчас? — спрашивает Торик, растерявший всю свою самодостаточность и ставший просто маленьким мальчиком. Она не отвечает, смотрит в никуда.

Июль. Вроде лето, но все равно холодно. Может, от воды. А может, холод у них внутри. Они не привыкли жить одни, без него, без папы. Этому еще предстоит научиться. Он там освоится, обживется, а потом им пришлют вызов. И тогда Торик с мамой прилетят в неведомый Ирак и будут там жить. Интересно, как там?

Через пару месяцев начали приходить первые письма. И почти сразу обнаружилось, что маме вызов пришлют, а Торику — нет. Там нет русской школы. А главное — в тех краях царит дикая, нечеловеческая жара. Так что мама вскоре уехала, а Торик остался жить у бабушки. Один.

* * *

Сентябрь 1976 года, Город, ул. Затинная, 11 лет

«Динь-дон-н-н-н-н», — важно сказали часы, покряхтели механизмом, взяли драматическую паузу и только потом пробили девять раз. Пора вставать. Хорошо, что пятиклассники учатся во вторую смену! Торик уселся на диване и огляделся. На тумбочке гордо стоял пузатый черно-белый телевизор, накрытый кружевной салфеткой. У стены расположилась аккуратно застеленная бабушкина кровать, а на ней высились две огромные подушки, тоже в кружевных салфетках. Мир бабушки Саши. Так она понимала роскошь и красоту.

Ей вообще очень нравилась ее квартира, она искренне радовалась простору и свету. Постирает все (руками, но хоть воду не таскать), помоет полы во всех комнатах, сядет на стул, откинет прядку и счастливо выдохнет: «И луччи моей квартеры нету!»

Вот в такой мир попал Торик, когда вдруг оказался без родителей. Места для жизни стало гораздо больше, чем в бараке, а вот общения — меньше.

Конечно, ему ужасно не хватало родителей. Он ждал их, писал им письма. Нашел грифельную доску времен маминого детства, где можно писать мелом и стирать написанное. На ней Торик каждый день выписывал, сколько осталось до приезда родителей: дней, месяцев, часов, недель — такой ритуал хоть немного помогал унять тоску.

Бабушка Саша старалась поддержать его буквально всем чем могла. Она готова была накормить, обогреть, постирать, проследить, чтобы вовремя пошел в школу, помогать, утешать и вдохновлять. И делала это каждый день.

Она никогда не жаловалась. После настоящих трудностей деревенской жизни, послевоенного голода и вечных перекосов коллективизации и других государственных экспериментов остальное казалось преодолимым. Она лишь махала рукой да говорила: «О-ой, да нет ништо!» (ничего страшного, справлюсь). И справлялась.

Но все равно без родителей было отчаянно грустно, почти нестерпимо. Спасало лишь то, что Торик привык сам занимать себя интересными делами. Единственное, в чем бабушка не могла помочь Торику, это учеба. Тут подключалась тетя Азалия.

* * *

Дома у тети поражало обилие книг: целая библиотека! А тетин муж, вольный художник Геннадий Барышев, обладал забавной особенностью: люди на его портретах всегда получались старше, чем в жизни. Казалось, он смотрел на них из будущего. Время шло, мастерство его крепло, и теперь уже он дорос до главного художника драмтеатра Города, за что получил от папы ироничное прозвище «Великий Барышев», или сокращенно ВелиБар.

Детей у них с тетей не было, но к Торику они всегда относились с симпатией. И теперь ВелиБар надумал подарить Торику большую гитару, без дела висевшую в доме, а заодно и самоучитель к ней.

— Да вы что! Это же очень дорогой подарок! — попытался проявить вежливость Торик, хотя в душе здорово обрадовался.

— Торик, не ерунди! — сказала тетя Аза, пару раз дернув рукой, словно отталкивая локтем невидимого соседа. Такое частенько бывало, когда она сердилась. — Раз решили, значит, решили. Забирай и изучай!

Торик уже собрался было идти, но тетя вдруг вспомнила важное:

— Нет, погоди. Присядь. Мне тут сказали, что математика у тебя идет хорошо, а вот с литературой складывается не очень.

Азалия преподавала в университете английский и немецкий, поэтому часто использовала странноватые словечки или структуры. Сейчас ей захотелось выразить мысль неопределенно-личным предложением. Хотя понятно, что «те, которые сказали», не могли быть никем, кроме бабушки.

— Рассказывай.

— Сочинение, — выдавил Торик.

— Не смог написать? — удивилась тетя.

— Не совсем… Сочинение назвали одним из лучших.

— Вот! Это похоже на тебя! А в чем проблема?

— Я опоздал… на две недели…

— Ох ты как! Ну, давай разбираться. Причина-то в чем? Тебе не хотелось? Не знал, с чего начать? Не знал тему?

— Да все я знал. Трудно… сесть и начать писать. Я не могу себя заставить, потому что в глубине души знаю, что время еще есть.

— Но на самом-то деле времени нет?