Сага о Лунной Лисице

Лунное дитя

Сармат стоял перед той незримой чертой, за которой начинался священный лес. Он, словно дикий зверь, припал на передние лапы и ощерился на охотника клыкастой пастью. В чаще ухал филин, ветки сухо трещали, огоньки загорались и гасли в вековых зарослях. Лес готовился прыгнуть на нарушителя и разорвать его. Сожрать человеческое сердце и разметать кишки по ветвям дремучих елей, растащить по трухлявым, замшелым пням.
Сармат посмотрел на свои руки и выронил лук. Он знал, что выпустил стрелу в чащу и попал в Лиса. Этот чавкающий звук, когда наконечник протыкает шкуру и входит в тело зверя, не спутает ни один охотник. Но как натягивал тетиву и отпускал стрелу из пальцев, он не помнил. Словно в него вселился дух, который действовал его руками, отдавал команды разгоряченной голове.
Упав на колени, охотник распластался на земле и заплакал. Теперь Сармат проклят, и прокляты его дети и внуки. Проклят весь род черного кабана. Тот, кто пустил смертельную стрелу в священном лесу, больше не получит помощь предков. Они лишают благославения и поддержки всякого, кто обагрил кровью птицы ли, зверя ли, врага ли, друга ли священные ветви деревьев, мхи и папоротники сакральной земли.
Долго лежал Сармат, уткнувшись лбом в колючую подмороженную траву. Вдалеке слышался скулящий крик умирающего зверя. Но зайти в чащу и забрать стрелу с опереньем из кабаньей щетины охотник не решался. Ужас близкой смерти сковал его тело. Луна спряталась за тучи. Верхушки сосен закачались, как лохматые головы великанов. Поземка понесла первую снежную крупу, вихрясь и цепляясь за кочки и бурелом. Ворон сделал круг на фоне исчезающей в бурых тучах луны и громко каркнул. Так банши сообщает обреченному, что смерть уже смотрит ему в спину. Сармат подхватился на ноги и побежал в сторону большого дома. Двигался он криво, спотыкаясь о твердую черную грязь. Лук болтался в его руке, как хвост бешеного животного,парализованного болью. Вдалеке горел огонек факела. Мар стоял возле ворот и ждал своего старшего брата.
Сармат оперся о колья забора. Он тяжело дышал, могучее тело под меховым жилетом била дрожь. Глаза на белом лице горели красными угольями. Мар испугался и сделал шаг назад.
- ты догнал Лиса?
- нет.
Голос старшего охотника был едва слышен на фоне начинающегося бурана. Свист ветра заглушал его сиплый шепот.
- а где стрела?
- выронил в темноте. Завтра поищу.
Так Сармат нарушил главное правило мужского дома – никогда не обманывать братьев. Но он не решился признаться мальчику, что навлек проклятье священного леса на весь их поселок. Мар почувствовал неладное, но не решился допытываться. Вернутся с большой охоты старшие братья и во всем разберутся.
- айра сбежала, - сообщил он, помогая Сармату дойти до крыльца. Но тот только махнул рукой, криво цепляясь за полог входа и падая на лежанку из шкур.
-завтра найдем. Она далеко не уйдет.
- а что мы скажем братьям, если она погибнет? Начинается буря, крепчает мороз.
- скажем, что ее увел Шаман. Ни кто не решится спрашивать старого колдуна, правда ли это.
Мар укрыл брата шкурой , но тот все не мог согреться. Он поставил на огонь каменного очага горшок с водой, чтобы приготовить травяной взвар, но когда вернулся к лежанке с горячей кружкой, Сармат уже впал в забытье. К утру сердце охотника остановилось.
Буран бушевал всю ночь, бился в ставни единственного окошка, срывал полог, метался в кольях забора, свистел и завывал. поле вокруг большого дама побелело. Когда Мар вышел за ворота,снег доходил ему почти до колена. Братья все не возвращались и Мар пошел в сторону рощи. Над хижинами курился легкий дымок. Пахло горелыми березовыми поленьями и морозом. В деревне жили жены Сармата, старый отец и малолетние сыновья. Отец со старейшинами двинулись в мужской дом, чтобы забрать тело охотника и подготовить к погребению, жены завыли, полезли сразу в горячий очаг, измазали лица золой и распустили длинные, маслянистые волосы, дети попрятались в шкуры и смотрели испуганно, как воронята, затаившиеся в гнезде. Сообщив старшим о смерти охотника, Мар побрел в сторону священного леса, к тому месту, где сармат лежал на земле. Мальчик видел его метания в смутном свете уходящей луны. Мара мучило любопытство. он решил поискать стрелу и побрел вдоль кустов, загребая снег ногой в мягком сапожке из оленьей кожи.
Кусты, с которых осыпались последние черно-синие , сморщенные от мороза, ягоды, при дневном свете выглядели вполне мирно и безопасно. Но тонких ветках серебристыми колючками пушился иней, укутывая край леса паутиной. Кое-где на снегу уже виднелись птичьи следы. Мар щурился от солнца и вытирал «снежные» слезы на ослепленных глазах. Голые предплечья замерзли, а грозная татуировка кабаньей головы повыше локтя покрылась гусиной кожей. Он уже собрался вернуться не на долго в деревню и заглянуть к матери. Она наверняка покормит его лепешками, когда заметил что-то цветное, выбивающееся на общем зелено-белом фоне можжевеловых зарослей. Он нерешительно протянул руку и снял с колючей ветки обрывок женского покрывала. Потер его в пальцах, понюхал и спрятал в кожаную торбу, которую носил на поясе под жилетом.
Вернувшись в опустевший большой дом, Мар развел огонь в очаге и принялся дожидаться братьев. К обеду мальчик совсем оголодал и отрезал кусок вяленого мяса с туши, висящей на крюке в кладовой. Люди, которые забирали тело Сармата, оставили для Мара лепешку, завернутую в тряпицу, и кусок сыра. Деревенские держали коз. Было в подношении и два утиных яйца. Мар, выпивая одно из них, подумал, что если братья не вернутся через день-другой, в светлый лес с луком и стрелами придется идти ему, как единственному в племени охотнику. Иначе деревенские начнут голодать. Запасов в большом доме на долго не хватит.
Лис, обнаруживший тело убитой женщины, лежал на дровах, сваленных в кучу возле стены лесного дома. Он нюхал воздух и недовольно щурил свой единственный глаз. Снег его слепил. Пахло здесь сильно и терпко – очагом, веками горевшем на одном месте, и выпалившем до угольев корни. Сильно пахло шкурами, птичьим пометом, сухими кореньями и грибами. Полынная горечь веников и пучков травы, припорошенных снегом, вызывала чихание и зуд в носу. Но Лис терпеливо ждал. Они собирались в дорогу.
Белая олениха перебирала копытами ельник, набросанный на землю и жевала сено из высоких яслей. Иногда она отрывалась от кормушки и обнюхивала собственный бок, недовольно фыркая - ей не нравился запах человеческой крови, впитавшийся в светлую бархатистую шкуру вместе с ржавыми запекшимися пятнами.
Лису казалось, что от его шерсти тоже пахнет кровью. Когда он услышал мяуканье новорожденного, он опасливо обнюхал намокший подол и ощутил, как метается возле тела душа умирающей женщины. Она одновременно рвалась в лес, на свободу, и была накрепко связана серебряной нитью с дитем, лежащим между окровавленных бедер. Зав тотема был так силен, что сердце Лиса готово было вот-вот выскочить через пасть.
Луна зашла за тучи, за грядой высоких кустарников завыл ветер, но пригорок был словно укрыт куполом надежной прозрачной юрты, стены которой задерживали и порывы ветра, и первые снежные плети.
Когда судороги у женщины прекратились и тело ее обмякло, лис влез под рубашку и увидел крошечного, облепленного ошметками плодного пузыря, младенца. Крови было очень много, она впитывалась в мох, подтаявший под горячим телом. лис облизал личико , почувствовал на шершавом языке соль и железа. Потом заметил пуповину, соединявшую порванную плаценту и живот затихающего младенца. Пуповина все еще пульсировала. Если ее не пережать, новорожденный истечет кровью. Лис услышал призыв Ворона и ответил ему громким тявканьем. Когда птица улетела, шумно захлопав крыльями, Лис лег рядом с ребенком, прижав его лапами к животу, и, заключив в кольцо пушистого хвоста, стиснул беззубыми деснами пуповину. Лис был очень стар и давно потерял клыки. Но сейчас эта потеря пришлась кстати. Младенец согрелся и притих.
Лис ждал. Его вместе с мертвой женщиной и ее плодом начало заносить снегом. Ухали птицы, волчица приходила понюхать кровавую падаль, но Лис тихо зарычал и она ушла, решив не вмешиваться в чужие дела.
И вот раздался долгожданный звук шагов и стук посоха о корни стволов. На пригорок поднялся Шаман. Но Лис не оставлял свой пост, пока колду не задрал подол и не перерезал пуповину ножом. Тогда Лис почувствовал, как лопнула серебряная нить, державшая душу Айры возле мертвого тела, и она , словно выпущенная на свободу лесная птица, улетела в гущу деревьев.
Но сначала Шаман прислонил посох, светящийся в темноте, как тлеющая головешка, к стволу и опустился на колени, которые хрустнули, как побеги камыша. Ветер сорвал с его лица капюшон и взвил в воздух седую гриву, перехваченную поперек лба тонким кожаным шнуром. Старик опустил на землю бубен и взял женщину за белое бескровное лицо. Даже слабого света хватоло, чтобы увидеть, как запали ее остекленевшие глаза и заострился нос. Шаман сломал стрелу, пробившую горло, и аккуратно вынул обе части. Голова женщины сразу съехала на бок.
- кабаны, - сказал старик,касаясь пальцем щетины. Потом поднялся и двинулся к кустам. Лис беспокойно заворочался, его пасть уже сводила судорога, но Шаман строго глянул на зверя, и тот замер. Шаман вернулся с женским покрывалом, перерезал пуповину и осмотрел ребенка. Внимательно провел заскорузлым пальцем по детской спинке, заметив родимое пятно, напоминающее по форме след лисицы на снегу. Потом завернул ребенка. младенец, вытянутый из под теплого лисьего бока, заплакал.
-предсказание ведьмы сбылось. Ее преемница пришла в этот лес из пасти старого лиса, и имя ей – айлунг.
Старик срезал с шеи женщины амулет – кончик лисьего хвоста, инкрустированный речным жемчугом, спрятал под накидку. Потом заглянул в сумку, свалившуюся с плеча Айры и найденную в зарослях. Там были нехитрые женские мелочи – гребень для волос, огниво, мешочек с сухими травами и оленья жила, увешанная зубами хищников, тисовыми бусинами и речными ракушками. Старик положил в сумку обе части сломанной стрелы, встал и легко, словно молодой охотник, поднял девушку на руки. Только тело его затрещало, как старое сухое дерево. Шаман издал гортанный звук и из-за сосен на пригорок вышла большая белая олениха с короткими рогами на вытянутой, трепещущей голове.
Она смотрела на жреца, подрагивая от запаха крови, но не смея ослушаться его зова. Старик подошел к оленихе и положил на ее спину женщину, развернув лицом вниз.
- неси осторожно, девочка, - сказал он и погладил олениху по белым, как яблоневый цвет, бабкам. Она покорно ткнулась носом в его ладонь.
Потом Шаман поднял с земли ребенка, завернутого в женское покрывало, и привязал сверток поперек груди, как делают сборщицы грибов и ягод, когда берут детей с собой в лес. Дитя снова подало голос, но старик погладил его и успокоил.
Они двинулись в путь по звериным тропам, засыпанным первым снегопадом. Лис слышал, как завывала буря за пределами священного леса, как ломал и гнул кусты и ближайшие к краю деревья северный ветер, как дурными голосами хохотали совы, спешащие укрыться в чаще. Первым шел старик, опираясь на посох, следом брела низко опустившая морду олениха. Сам Лис завершал процессию. Над ними парил в воздухе незримый купол, преграждавший путь завывающему ветру и ломающимся веткам. Только смирные бурунчики снега заметали их следы и скрывали тропу. Ворон, как дозорный, смирно сидел на плече Шамана и ворочал остроносой головой. Лис знал, что они двигаются к жилищу Шамана, которое выстроено далеко от людей, в самой чаще. Мерно позвякивал бубен на бедре колдуна, оповещая лесных тварей, и живых, и мертвых, о том, что их жрец возвращается домой со скорбным грузом. И о том, что предсказание ведьмы сбывается.
Так они брели несколько часов, а потом зверь почуял запах жилья. буря стихла и в рассветных сумерках Лис увидал крышу невысокой постройки, возвышавшейся над землей в половину человеческого роста. Это была землянка, укрытая настилом из ельника и веток. на ней уже серебрился снежный полог. Полумесяцем ее окружал забор из кольев, на которых колыхались пучки и вязанки трав. В низком оконце полыхал отсвет очага, из дыры в крыше поднимался хвост дыма. Он цеплялся за ветки гигантских старых елей и рассеивался в угольно-черном небе. Запах жженного дерева пахнул в нос и перебил острую кровавую вонь. Еще пахло морозом и сосновой смолой. В загородке блеяла коза, услыхавшая шаги хозяина. Тонкая полоса рассвета делала первый снег розоватым и призрачным.
Путники вошли во двор. Шаман отодвинул щит, закрывавший вход в землянку и, низко согнувшись, спустился по плотным земляным ступеням в комнату. Лис юркнул за ним, прижимаясь к ногам жреца, как озябшая дворовая собака, допущенная хозяином к теплу. Старик отряхнул снег с сапог и подошел к лежанке с тюфяком, от которого остро пахло слежавшейся тимофеевкой и папоротником. Развязал покрывало и положил спящего младенца.
- сиди рядом и охраняй,- сказал старик Лису и , подбросив поленьев в угасающий очаг, вышел на улицу.
Лис потоптался на месте, обнюхал пол, усыпанный опилками, и лег возле лежанки. Залазить на постель хозяина он не решился. В комнате было тепло, даже угарно. По стенам висели сильно щекочущие чуткий нос травы. Связки сушеных грибов опускались с потолка, как паучьи хвосты. Между ними колыхались от сквозняка вязанки вяленой рыбы летучие мыши разбуженные возвращением Шамана, попискивали, перебираясь по черным балкам потолка подальше от одноглазого Лиса. Очаг снова ярко разгорелся, пламя затанцевало на кухонной утвари : глянцевых глиняных коршках, кованных кольцах деревянных бочек, огромном котле, в котором можно было бы сварить целую серну.от дежек и бочонков пахло мочеными яблоками, медом и подгнившим салом.
Шаман вернулся с мертвой женщиной на руках. Он положил тело на пол возле очага и начал снимать окровавленную одежду, бросая в огонь. потом налил в котел воды и повесил над огнем. Младенец проснулся и потребовал еды. Он кричал все сильнее и требовательнее. Шаман, готовящий женщину к погребальному обряду, отвлекся и встал на ноги.
- как же мне тебя накормить, бедное дитя? Сейчас осень и все лесные твари перестали питать детенышей материнским молоком. У меня есть коза, но ее сосок слишком велик для тебя.
Голодный ребенок кричал все сильнее, пугая нетопырей в темных углах. Старик снял со стены корыто, налил в него теплой воды из котла и, распеленав младенца, опустил в воду. Девочка замахала руками, словно пытаясь выбраться из корыта по невидимому материнскому подолу. Старик крепко держал ее одной рукой под мокрую темноволосую голову, а второй рукой бережно смывал с маленького тела кровь и лесную землю. Когда трава, брошенная Шаманом на дно корыта, отдала воде свои соки, ребенок затих и начал дремать. Лис почуял сильный запах чистотела, мяты и корня сон-травы. Когда девочку вытерли и завернули в чистую тряпицу, она снова крепко спала.
- в следующий раз она не успокоится, пока не получит еды, или умрет от голода. Нужно искать кормилицу.
Лис посмотрел на старика, соглашаясь. В лесу без материнской груди младенцу не выжить.
Старик покопался в дубовом коробе, потом проверил горшки на высокой этожерке. Наконец нашел то, что искал. Он намотал на руку что-то сизое, мускусным запахом заячьего жира. «сухая заячья кишка» - определил Лис. Шаман подул в нее и лента распрямилась, наполнилась воздухом. Старик налил в кишку козьего молока из кувшина, завязал узлом и проколол дырку толстой кремниевой иглой. Потом приложил кормушку к губам ребенка. Сначала девочка недовольно отворачивалась, выпуская соску из губ, и молоко проливалось на подбородок и пеленку. Но старик упорно пытался ее накормить, и, наконец девочка слабо засосала, заглатывая воздух.
- ляг рядом и смотри, чтобы она не захлебнулась.
Лис запрыгнул на лежанку и подсунул морду под заячий пузырь, придерживая его носом. От младенца пахло остро и сладко, как от новорожденного лисенка. Дитя притихло и старый Лис тоже задремал, слыша бульканье воды в котле, шаги Шамана по опилкам и крики ворона за стеной хижины. блеянье растревоженной козы и недовольное фырканье оленихи, оттиравшей кровавые пятна о снег и пытавшейся себя вылизать.
Проспав некоторое время, Лис проснулся и открыл единственный глаз. он увидал обнаженное тело женщины, уложенное на несколько слоев оленьих шкур – рыжих, коричневых и палевых, похожих на пеструю кучу осенних листьев, разворошенных ветром. Волосы покрывалом укрывали грудь и бедра. Чисто вымытое лицо с заостренными чертами смотрело в потолок комнаты, глаза были открыты. В них отражалось пламя очага. От белых восковых ступней уже поднимались синие метки смерти. Шаман, облаченный в белое рубище до пят и ритуальную маску, закрывающую лица птичьей мордой с длинным изогнутым клювом, стоял на коленях в изголовье. Его рогатая шапка бросала на стену дома причудливую тень. Шаман бил в бубен, его голос звучал низко и гулко, как перекат камней в горной реке. Он тянул свой погребальный напев, повторяя слова сакральной песни на языке зверей и птиц, и людям этот стих был бы страшен и непонятен. Лис слышал, как лесные духи прижимаются к стенам жилища, готовые принять в свой род белую птицу, вернувшуюся из чащи и суетливо кружащуюся над дочерью. лис прижал уши к голове и снова закрыл глаз. Ни кто, кроме Шамана, не должен Видеть незримую мертвую птицу – душу молодой женщины, исполняющую танец смерти.
Шаман сделал оборот вокруг тела, размахивая руками, словно крыльями. Его ноги двигались ловко, бубен подпрыгивал на левом бедре, наполняя хижину гудением и звоном, который эхом отзывался в ветхих бревенчатых стенах. Потом снова встал на колени, облил тело женщины бараньим жиром, осыпал зерном, окропил кровью зайца. Зачерпнув коричневой узловатой рукой белой глины из горшка, принялся обмазывать ее лицо. Глаза залепил большими лепешками, положил сверху птичьи кости. Снова сделал круг, трижды огибая тело и гремя бубном. Огонь в очаге пылал так жарко и высоко, что достигал самой крыши, грозя сжечь ее. Наконец шаман схватил кинжал с инкрустированной рукояткой в форме лисьего хвоста и, сильно размахнувшись, отсек женщине мизинец на руке. Он бросил палец в кипящий котел и завершил обряд словами:
- ты дала ей жизнь и придешь на ее зов, как только услышишь голос Айлунг. Улетай, Айра. Твой путь на земле закончен. Тебя принимают духи священного леса!
Птица затрепетала, исказилась в мареве очага и исчезла с тихим стоном. Наступила тишина. Духи словно отступили от стен и в щель, заменяющую окно, засиял солнечный день.
Старик снял белую рубаху, облачился в свои одежды и снова сел на пол. Он свернул на теле женщины первую шкуру и принялся сшивать, словно саван. Шкур было шесть, и лис выбрался во двор, чтобы подкрепиться брошенным для него зайцем. Путь будет не близкий. Им предстояло найти кормилицу и кров для Айлунг.