Сага о Лунной Лисице

Дары Колдуна

Когда солнце стало клониться к закату, снег почти растаял и превратился в вязкую кашу из сосновых иголок и черной лесной земли. Между стволов засвистел сырой северный ветер, срывающий с веток остатки воды и разбухшие шишки. Шаман шел уверенно, но не спешно. Под его ногами хлюпал мох и песчаная взвесь. Череп на посохе начал разгораться красным тлеющим светом, слабо освещающим наступающие сумерки. Стали заметны глаза оголодавших волков, сопровождавших процессию по обе стороны тропы. Хищники шуршали в подмороженных папоротниках и хрустели ветками, перескакивая овраги. Но близко подходить боялись. Их привлекала коза, нервно блеющая от опасного волчьего запаха, но охотники понимали, что эта добыча им не по зубам. Шаман иногда поднимал взгляд от тропы и негромко цокал языком, предупреждая их о том, что первый , кто решится броситься на путников, будет сам убит и сожран падальщиками. Через какое-то время волки ушли.
Лис сильно проголодался, но ждал привала, чтобы поохотиться. Коза, которую он гнал по тропе, оказалась не только перепуганной, но и совершенно дурной. Она то и дело норовила свернуть в кусты боярышника, на котором алели смятые сладкие ягоды, блеяла или вставала на месте, не желая месить копытами грязь. Лис тявкал на нее и покусывал за вонючие клочные бока.сначала Она не на долго ускорялась, но привыкла к »пастуху» и перестала его слушаться. Лис отчаянно сглатывал слюну, стараясь не укусить ее посильнее. Он не отказался бы от куска парного козьего мяса.
Ворон дремал на плече Шамана, вцепившись когтями в кожаное плечо накидки. Иногда, повинуясь движению старика, поднимался в воздух и делал круг над лесом, громко каркая. Его язык был понятен колдуну, и тот, выслушав дозорного, снова подставлял руку, возвращая Ворона на плечо.
Олениха шла покорно, длинный тюк мерно покачивался и теперь он пах не кровью, а известью и сладковатым духом разложения. Младенец спал, успокоенный заговором, который трижды произнес Шаман прежде, чем тронуться в путь.
Так они шли, пока сумерки над лесом окончательно не сгустились. Тогда старик свернул с тропы и под его ногами ветки, сплетенные в клубок , развернулись, как дождевые черви, и дали проход к поляне, укрытой еловыми верхушками, словно шатром. В самой ее середине возвышался гигантский валун, опутанный черной паутиной зарослей зверобоя. Лис сунул морду в бурьян и обнюхал основание камня. Он был в два человеческих роста, серый, ноздреватый, поросший мхом и пахў мышиным пометом, кровью и сожженным торфом. Лис знал это место, он часто охотился поблизости. Подняв морду на колдуна, освобождавшего олениху от груза, вопросительно посмотрел. Тот кивнул, отпуская зверя в лес. Нырнув в ближайшие кусты, голодный Лис принюхался к влажному мху и начал охоту за грызунами. Потревоженная сова недовольно заухала в дупле дуба, по толщине ствола не уступавшего камню. Лис почуял заячью нору и затаился, прислушиваясь. Если получится словить добычу, ему хватит сил на весь завтрашний путь.
Шаман привязал козу к ольхе на краю поляны, погладил по взъерошенной мокрой голове, пошептал в ухо и она успокоилась, начала ощипывать последние листочки с веток. Потом нарубил ельника, сделав лежанку для себя и младенца. Отвязал ребенка от груди и положил на накидку. Ворон опустился рядом, готовый охранять Ойлунг от хищников. Старик застучал топориком, заготавливая дрова для костра. Потом вернулся на поляну с большой вязанкой сучьев и уложил на сырой мох с подветренной стороны камня. Все было влажным, напитанным талой водой.
После этого колдун снова скрылся в лесу, но скоро вернулся. В руках дергался длинноногий серый заяц.
Шаман стал на колени перед валуном и склонил голову, уперев лоб в кремний. На поверхности появился отпечаток огромной человеческой ладони, выбитой в камне. Печать медленно замерцала красным, то разгораясь, то затухая, как уголья в очаге. Старик запел низко и гулко:
- а, великие предки, хозяева священного леса! Примите мою жертву, кровь и жир, мех, железа и дерево, кость и плоть! Дайте мне ночлег и сон в вашем лесу, на вашей земле!
После этих слов он поднял за уши зайца, полоснул по горлу ритуальным ножом и густая, черная в сумерках кровь брызнула на камень, шипя и сворачиваясь на раскаленной кремниевой ладони. Шаман встал, бросил зайца на верхушку камня, вынул из поясного мешка горсть зерен и обсыпал идола. Тот сыто заурчал. Шаман вышел на середину поляны и стукнул посохом о землю. Глаза его были совершенно белыми – зрачки закатились под веки, словно транс перешел в смертельный припадок. Но от посоха полилось тепло и живые огненные змейки побежали по земле, осушая мох.
Когда Лис вернулся на стоянку, возле камня потрескивал высокий костер, а мох, на котором сидел старик и кормил ребенка молоком из заячьего пузыря, был сухим и мягким, как хорошо выделанная беличья шкура. На вертеле над огнем жарилась тушка мелкой птицы, похожей по запаху на перепелку, а Ворон клевал ее потроха, брошенные на траву.
- предки пропускают нас, - сказал старик. – они приняли жертву. Завтра мы будем в племени айдахов. Там мы оставим дитя. Они должны принять свою дочь и похоронить по своему обычаю погибшую сестру. Ты, Лис, останешься возле деревни и будешь присматривать за девочкой. В пророчестве ведьмы сказано, что путь Айлунг будет не прост и опасен. Если она не доживет до пятой весны, духи предков накажут людей и уйдут из священного леса за огненный край земли. А их место займут гарпы, пожиратели живых душ. И горе тогда людям, зверям и птицам небесным. Не будет жизни, не будет смерти, а только туманный морок и хтонь.
Всю ночь старик играл на тонкой камышовой дудочке, ублажая духов, позволивших согреться возле ритуального камня. Нехитрые мелодии, похожие на голоса птиц, уплывали в темноту, растворяясь между густых, переплетенных узловатыми пальцами, ветвей. В такт музыке капала вода, отбивая на каменном идоле тихую дробь. Словно чья-то душа прикорнула на нем и задумчиво слушает, барабаня пальцами по поверхности.
К утру поляна остыла, земля стала покрываться изморозью, похрустывающей под ногами и копытами. Из ноздрей уже валил пар. Тогда старик спрятал дудочку в мешок, покормил Айлунг, затушил уголья талым снегом, оставшимся в овраге, и двинулся в путь. гигантская лапа на валуне мигнула в последний раз и медленно угасла. Какое-то время Шаман слышал, как духи сопровождают их, легко прикасаясь невидимыми пальцами то к лицу спящей девочки, то к тюку с телом ее матери, но в сотне шагов от поляны оставили путников в одиночестве.
Мороз усилился, сковывая обнаженную бесснежную землю коркой льда. Ноги шамана начали скользить, он спотыкался о корни и комья земли, все тяжелее опираясь на погасший посох. Копыта оленихи проламывали хрупкий ледяной наст , под которым чавкала земля. Солнце ярко светило на безоблачном белесом небе, но не согревало, а только слепил о Глаза.
Девочка в пеленках из материнского покрывала беспокойно ворочалась и плакала, требуя еду. С начало это было похоже на жалобное мяуканье, но чем дольше ее несли по холодному, резко пахнущему лесу, который трещал и стонал, как покосившаяся хижина, готовая развалиться, тем громче становился требовательный плач. Старик, не останавливаясь, подсунул ей кормушку, но молоко остыло и ребенок выпускал его из губ пузырями слюна замерзала на крошечных щеках и подбородке, покрывая их красными воспаленными пятнами. Лис прижимал уши к голове, он не выносил крик голодных детенышей. Древний инстинкт продолжения рода шептал зверю, что потомству грозит опасность. Коза блеяла дурным голосом и Лис кусал ее беззубыми деснами уже гораздо сильнее чем вчера.
Ворон летал высоко, там, где не слышны крики, и делал вид, что происходящее на земле его не касается.
Шаман пытался ускорить шаг. Он рассчитывал добраться до поселения Айдахов, охотников лисьего тотема, до темноты, и вручить орущую девочку какой-нибудь из женщин. Заговор на усыпление больше не помогал. Ребенок требовал материнского тепла, сухих пеленок и молока, от которого прекратятся колики в животе. Старик давно жил на свете. Он помнил времена, когда предки айдахов, манси и других племен только обосновались на краю священного леса. Множество раз он принимал роды и отдавал орущих младенцев в руки матерям. Множество раз лечил их, читая заговоры, изгоняя злых духов горячим углем и окуривая травами. Но сам никогда детей не имел и не представлял, что же делать с этим краснолицим орущим свертком. Хотелось бросить его в терновый куст и вернуться в теплую землянку, к вечно горящему, зачарованному очагу. Но старик гнал от себя эти мысли и, шепча старческими синеватыми губами слова молитвы, упорно шел вперед.
Вскоре Шаман услыхал тревожный крик ворона, который возвращался с западной стороны, где находилась деревня. До нее оставалось не далеко. он вслушался в воронье карканье и потянул носом воздух. Едва уловимо пахло гарью. К ней примешивалась вонь паленой шерсти и мяса. Шаман нахмурился. Смерть в этих дремучих, темных краях всегда пахнет огнем.
Они вышли на опушку, похожую на ту, что окружала деревню людей черного кабана. Старик раздвинул ореховую лощину и стал на край поля, ощетинившегося черными пнями. Солнце уже садилось, заливая небосклон над деревней багровым цветом свежего кровоподтека. Вместо стоянки с большим мужским домом и хижин, курящихся очагами сквозь укрытые мхом крыши, он увидел торчащие в небо обгоревшие колья заборов. На одинокой березе, служившей опорой ворот, колыхалась чудом уцелевшая оленья шкура. На местах, где раньше были дворы, чернели выгоревшие пятна. От деревни не осталось ничего, кроме пепла и головешек. Над погибшим поселением царил оглушающий птичий гвалт. запах разложения и вороньего помета смешивался с чадом от отсыревших углей.
Шаман двинулся вперед, олениха отстала на несколько шагов и тревожно заревела, прядя ушами. колдун обошел несколько развалин, часто наклоняясь и приседая на корточки. Бубен бряцал о бедро в такт движением. Воронье шумно поднялось в воздух, закружившись колесом. самые старые и отчаянные птицы сели на ветви обгоревшей березы. Они не желали покидать кормушку, на которой еще оставалась падаль.
Пустырь перед пепелищем был вытоптан . среди головешек виднелись обугленные человеческие тела, обклеванные до белых реберных костей и безглазых черепов. Шаман почувствовал тошноту и сильное головокружение – верный признак приближающегося видения. Он зажмурился и оперся на посох, чтобы не упасть в перемешанную с сажей глину. Первыми пришли звуки – гортанные голоса разбойников, истерические крики женщин, треск то ли ломающихся костей, то ли убогих деревянных стен. Ребенок, кричащий, как заяц, застрявший в капкане. Потом перед закрытыми глазами побежали картинки: вот несколько сгорбленных стариков и старуха с растрепанной седой гривой пытаются добраться до леса, с ними несколько босых детей. все они бегут медленно, часто оглядываются и остаются лежать в поле. айдахов догоняют стрелы разбойников.
Сейчас Их кости , лежащие в бурьяне, светятся под восходящей луной, как речные раковины на берегу.
Вот тела женщин со свернутыми шеями, разодранные рубашки залиты кровью. мужская рука срезает женские тотемы и связка лисьих хвостов, инкрустированных речным жемчугом, колышется и трепещет на ветру, а потом исчезает в мешке. На руке – татуировка, знакомая,Шаману. не ожидал он встретить ее в этих местах… Вот несколько охотников – проломленные черепа, стрелы, застрявшие в останках.
Старик вышел из транса и несколько секунд прижимал ладони к глазам, унимая головокружение. Потом выдернул стрелу из мертвого тела и рассмотрел в слабом лунном свете. Оперение не знакомо. Пришлые разбойники, не иначе. Убили всех, и старых, и малых. Вывели род айдахов под корень. но один из разбойников, тот, что со змеей на предплечье, точно появился здесь не случайно.
Ворон каркнул, разорвав тишину. Старик вздрогнул, встал с колен и посмотрел в сторону светлого леса, туда, куда указал его дозорный. В лунных сумерках ему показалось, что из-за кустов вышли призраки. Серые, мутные, окруженные белесыми нимбами. Один - большой и длинный, отбрасывающий волнистую тень на неровную комковатую землю, и два маленьких, скрюченных и подрагивающих на ветру. Но призраки двинулись через поле к пепелищу, и старик рассмотрел в них людей. Он расслабленно отпустил из пальцев оберег – чешуйку болотного дракона, оправленную в серебряное гнездо, и пошел навстречу. Живых он не боялся. а эти точно были живыми. То, что он принял за свечение вокруг голов, оказалось паром от дыхания.

Троица остановилась шагах в десяти от Шамана. Мужчина и двое детей, все одеты тепло, в войлочные накидки и меховые жилеты. Не похожи на погорельцев, убегавших от разбойников в спешке. Мальчишка смышленый, черноглазый, на шаг отстает от старшего, прячется за его спину. Девочка таращится круглыми пустыми глазами, по грязному подбородку из раззявленного рта течет слюна. Разглядывает олениху, как диковинку. всклокоченные волосы в сосновых иглах и лесном мусоре. Видно, дурочка. Мужчинамолод, но волосы седы, как у старика, по звериному раздувает ноздри, щурит глаза, пытаясь рассмотреть пришельцев. Явно, почти слеп. борода, черная, с сильной проседью, заплетена в косицу. К повязке на голове приторочен лисий хвост. Значит, из бывших охотников, посвященный.
Шаман сделал еще шаг навстречу, намеренно стукнув бубном. Охотникповернул голову на бок и догадавшись, кто перед ним стоит, упал на колени и раскинул руки крестом, уткнувшись лицам в покрытую сажей землю. Мальчик молча последовал его примеру. А вот девчонка не шевельнулась, рассматривая колдуна. Тогда охотник сильно дернул ее за полу накидки и она повалилась рядом, хватаясь за бурьян. Но головы не опустила и, встретясь глазами со старым лисом, протянула ему ладонь. Лис сделал несколько шагов назад. Уж больно странным был этот взгляд. Как у болотной лягушки.
- встань, охотник. Что здесь произошло?
- на деревню напали чужаки. Мы их не знаем. Они всех убили. Теперь мы ушли в лес и копаем себе лисью нору. Духи предков должны защитить нас.
Шаман пожевал синими губами, пристально вглядываясь в лицо мужчины.
- давно напали?
- пятую ночь мы роем нору.
- это твои дети?
- нет, дети сестры. Ее убили.
- кто еще остался?
- только мы.
- как вы выжили?
Мужчина отвел глаза и на его скулах зарделись пятна. Тяжелая челюсть нервно дернулась.
- дети нашли в священном лесу куст, полный орехов. Все айдаха знают, что в священный лес ходить нельзя. Но они ослушались. И вот духи нас наказали. Я пошел их искать. Глаза мои не видят, но нос чуткий, как у лиса, и слух ведет меня по тропам. Пока я выводил детей из лощины, на деревню напали. Но сейчас мы роем нору, чтобы перезимовать.
Шаман поцокал языком. мальчик уткнулся в накидку охотника и начал хлюпать замерзшим носом. Его сестра невозмутимо гладила козу. Не трудно догадаться, кто первымпробрался в запретную лощину и разгневал духов.
- духи не наказали вас, а спасли айдахов от смерти, - сказал старик.
- если предки не спасут, мы не доживем до первых почек. Я не могу охотиться. Все припасы унесли разбойники. Нас ждет голодная смерть.
- предки справедливы. Они видят вас. Просите и жертвуйте. я отслужу поминальный обряд, а ты похоронишь своих мертвых. Не гоже бросать их так, на съедение падальщикам.
Охотник покорно побрел за Шаманом, а тот завел свою гулкую песню под гудение бубна. Мужчина собирал тела в одну большую кучу, завтра ему предстояло нарубить дров и сложить братский погребальный костер. Зашить всех в саваны он не мог – не осталось ни шкур, ни белой извести.
От громких песнопений проснулась затихшая было Айлунг, и ее пронзительный младенческий плач зазвучал в унисон с молитвой колдуна. Когда они закончили собирать изуродованные тела на черное пятно сажи, оставшееся на месте большого дома, Шаман сел на землю, прислонившись к березе, и начал кормить Айлунг. Голодная девчонка жадно наблюдала за стараниями Старика и он, сжалившись, отдал детям остатки козьего молока из бурдюка.

Охотник присел рядом и долго смотрел на загорающиеся звезды. его слепые глаза видели их холодный свет только в памяти, но он знал, что вечные светила наблюдают за людьми. Он вытер со щеки слезу и развел небольшой костер.
-нет больше мира в Междуречье, - сказал он, оглаживая притороченный к повязке хвост. – предсказание ведьмы сбывается. Вслед за чужаками из пещер выйдут гарпы чтобы поживиться неприкаянными душами. Все больше людей покидают землю без погребального костра.
Старик достал из сумки пучок ароматических трав и бросил в огонь. Сильный запах полыни перебил сладковатую вонь разложения.
- пророчица предсказала, что в племени лисов родится священное лунное дитя, девочка, которая станет великой ведьмой и спасет людей Междуречья. Но нет теперь ни племени лисов, ни надежды.
Выслушав горькую жалобу охотника, Колдун достал свою камышовую дудочку и заиграл мелодию, в которой слились грусть птиц, улетающих из родных лесов за реку, шум папоротников, плеск воды, под брюхом крупной рыбы, выпрыгивающей на поверхность, чтобы словить стрекозу, шорох мышей в сухой траве и стрекот цикад. Мальчик задремал, прижавшись к теплому боку охотника, а неугомонная девчонка начала что-то мычать, подпевая мелодии. При этом она наблюдала за младенцем, хищно поводя сопливым носом, словно принюхиваясь к запаху молока.
- что привело тебя в наши края, великий Шаман? Говорят, ты живешь далеко, в самой чаще, - спросил охотник.
- я ищу кормилицу. Но вижу, что сюда пришел напрасно.
- да. У нас не осталось женщин.
Внезапно девочка встала на четвереньки и отвернула край покрывала на детском личике.
- Отдай ее мне, - внятно и четко произнесла юродивая, - я буду кормить!
охотник оттолкнул ее руку от младенца.
- уйди, одержимая, не зли духов. Ты и так натворила беды!
Девочка отшатнулась, но взгляд не отвела.
- он отдаст нам козу! И мяса на детеныше много, как на зайце!
Охотник размахнулся и дал девчонке затрещину, она отлетела на край поляны. Проснулся мальчик и непонимающе моргал. Его сестра зашипела, как бешеная куница, и бросилась на охотника, пытаясь ухватить зубами его за запястье. Он снова отшвырнул ненормальную и достал из-за пояса нож. Заметив блеск стали, она отползла и тихо завыла. По грязному лицу катились злые слезы. Но взгляд посветлел, стал осмысленным и хитрым.
Охотник упал перед Шаманом на колени и снова покаянно раскинул руки.
- прости ее, Великий Шаман. Она не понимает, что говорит. Я думал, она вообще немая.
- не трогай ее, сказал старик. Лицо его было спокойным и невозмутимым, как у идола.
- подойди ко мне, дитя. Как тебя зовут?
- мне не дали имя, - дерзко ответила последняя женщина племени лисиц, вставая на ноги и подходя к колдуну. Тот смотрел на лисицу с улыбкой.
- ты знаешь, Безымянная, что людей есть нельзя?
- почему?
- так завещали нам предки.
Девочка посмотрела на Шамана с подозрением, сильно сомневаясь в его честности.
- так что, умирать с голоду? У нее, - она обвиняюще ткнула грязным пальцем в лоб ребенка, - и коза есть, и целый олень!
Охотник закатил глаза и вымученно застонал. За что предки наказали его присмотром за этой демоницей?
- твою душу сожрет гарп!
- или я его сожру, если он съедобный!
- вот что, дитя, - продолжил старик, закончив смеяться, - если ты поклянешься на моем колдовском посохе, что не будешь есть людей, я дам тебе дары.