Сага о вечных

Глава 1. Гниющие плоды

Золотое яблоко блестит сочным боком, падает, падает настолько долго, что невольно сжимается сердце, а затем раскалывается, брызжет медовым соком и аромат его пьянит. Не сводит с ума сладостью, не замирает сердце в груди от предвкушения. Нет. Вигдис ведет в сторону из-за другого: вместе с окутывающим ярким запахом обычных яблок-дичек, от которых сводит лицо, на девушку напало такое сильное предчувствие надвигающейся беды, что мир вокруг поплыл, она задохнулась. Вцепилась подрагивающими пальцами в кору старой яблони, раскинувшей над нею ветви, и, пытаясь втянуть воздух в дрянные легкие, опустила голову. В мягкую стелющуюся траву одно за другим падали сочные плоды. Они били по плечам и рукам, скатывались к ногам, замирали золотыми горами. И она закричала, позвала единственного, кто мог защитить ее от надвигающейся беды:

– Ульв!

Он не ответил.

Не ответил впервые за все годы их дружбы. Не защитил, не заслонил высокой недвижимой фигурой с насмешливо горящими зеленью глазами. Но ей показалось, Вигдис лишь на мгновение померещилось, что она слышит его слабый шепот среди листьев и трав. Совсем рядом, почти у самого бока:

– Вигдис…

Она крупно вздрогнула и обошла широкий ствол, дальше ноги вести ее отказались.

Ульв лежал среди золота яблок. Такой же прекрасный, от одного его вида захватывало дух: медные волосы убраны в косы, на тонких, не по-мужски нежных и длинных запястьях надеты плотные кожаные наручи, она сама любила их шнуровать перед его охотой. Мнимая легкость и тонкокостность… Вигдис знала, что Ульв дрался страшнее зверья. Прозванный воином-ульфхеднаром, он до дрожи напоминал волка, и каждый раз, когда их отряд возвращался с битвы, Вигдис с комом в горле ждала новостей: обратился, стал чудовищем и покинул ее, сбежал в леса. На этот раз наверняка… А он всегда возвращался. Ульв пах железом и дымом, он жег костры и смотрел сквозь пламя пустым изумрудным взглядом. Она знала, в такие моменты он не был глух или слеп, он видел куда больше других людей.

Ни единого раза серьезно не ранен. Так отчего такой знакомой казалась нынешняя картина? Верно. Оттого, что в голове Вигдис видела ее сотню раз. Видела, отрубая курице дрожащей рукой голову и возлагая ее на каменный домашний алтарь. Каждый раз мать недовольно поджимала губы: «Ты всю живность переведешь, прекращай, мы умрем с голода еще до Йоля».

Каждый раз она боялась… И сейчас ее ужас обрел плоть.

Ребра Ульва часто поднимались и резко опадали, дыхание сбилось, но он пытался улыбаться. Из его груди торчал топор, с каждым вдохом и выдохом ручка шевелилась, а новые толчки сердца выбивали из-под лезвия тонкими струями кровь. Глупец, он умирал и улыбался.

– Я буду пировать с праотцами нашими в Вальхалле. – Голос Ульва звучал так расслабленно, так спокойно, словно это вовсе не он погибал. Не за его душой со звоном кольчуг на белоснежных платьях спускались валькирии.

– Хельхейм потеплеет, если я тебя отпущу! – Вигдис до боли стиснула зубы, падая на колени рядом с ним. Руки легли к острию топора, словно она смогла бы остановить кровь, затянуть рану… Не могла. Сосредоточенный взгляд метался по пышно-цветущему саду. Ей нужно было найти хоть что-то. Она его не отпустит, да простят боги надменную самоуверенность. Вигдис вытянет его из любого мира за глотку. Сейчас его время не пришло!

И пока она хаотично размышляла, сумеет ли разодрать юбку платья и достаточно туго перемотать грудину или лучше разжечь пламя и прижечь рану этим же топором, почти к ее носу сверху протянулась рука. Неосмысленный взгляд застыл на тонких девичьих пальцах, сжимающих яблоко.

Мизинец и безымянный пересекал огромный толстый шрам, оставленный баловством с отцовским мечом. На запястье другой – аккуратный, тонкий и ровный – признание любви к другу. Под полумесяцами-ногтями кусочки запекшейся крови – после охоты пришлось потрошить тушку зайца, а затем позвала мать, дева слишком небрежно обтерла руки.

Вскидывая голову, Вигдис с изумлением уставилась на… себя? У этой Вигдис не было шрама вдоль скулы от того, что она упала с высокого ясеня и едва не размозжилась об острые камни склона. У этой Вигдис лицо не было изуродовано страхом, в глазах не горела безумная решительность. Она была спокойной и уверенной, от нее оглушающе сильно разило мощью… Такая Вигдис была бы достойной женой, матерью, воительницей.

И та, другая, правильная, приоткрыла губы… впервые собственный голос показался нежным, мелодичным. Та девушка не частила, ведомая наплывом эмоций и чувств.

– Наш Асгард сгорит. – Позволяя выхватить из пальцев яблоко и поднести к губам пепельно-серого Ульва, дева сложила руки на животе и протяжно, устало выдохнула, вглядываясь в полуголые ветви с гниющими плодами. Почти все они осыпались вместе с листвой, золота осталось на вечном древе совсем немного. – Чудовище пройдет за врата, боги познают старость, люди вкусят величие. И мы падем. Сын своего отца разрушит этот мир, волки поглотят луну и солнце. Побратимы отрекутся от сказанных слов. Мы падем, Вигдис!

Ее тряхнуло, ударило головой о шершавую кору ствола, и девушка нахмурилась. Небо над головой затянули черные тучи, из них посыпали плотные хлопья густого снега, осели на волосах. Невидимая сила снова ее встряхнула, вновь приложила затылком о дерево. Среди черных облаков, затянувших солнце, она увидела огромный силуэт поднимающегося на лапы Фенрира. И Ульв распахнул золотые глаза.

– Вигдис! – Мать снова дернула ее за плечо, уже рассерженно, торопливо. Голова девушки нелепо дернулась и ударилась о деревянную стену дома. Так вот оно – задремала. До чего же скверным был ее сон. Садясь на лавке, дочь Хролфра тайком зевнула в ладонь, тут же сгорбилась, тяжело взваливая на колени задний плавник и большую часть тела нерпы. Он уныло шлепнул по платью, перепачкав ее кровью. Поблекшие глаза смотрели с невыразимым укором. Дева редко охотилась сама – почти смирилась с тем, что ее рука не может поднять топора, от натягивания тетивы сводит болезненным спазмом дыхание. А здесь удача… Дряхлый зверек грел свое тело на камнях под лучами летнего солнца, он даже не шелохнулся, когда немигающая Вигдис крадучись побрела в его сторону с саксом[1]. Теперь она утешала себя тем, что подслеповатый и немощный, он и так не прожил бы долго – она облегчила тягости увядания. А жесткое мясо… Стоит засолить и такое – в холодные зимы каждый кусок был благословением.