Сахарок для Робусты

Глава 1

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми, случайны.

Каждый раз в Санкт-Петербурге наблюдаются ровно одни и те же виды лжи: первая — это прогноз погоды, заверяющий, что сегодня-то непременно будет солнце, и мне не обязательно брать с собой зонт; вторая — это вечное «я перезвоню» и третья — мои аплодисменты.

Я стою в седьмом ряду партера, и кажется, что меня зажало между, я бы сказала «грузной» дамой в бархате (но нет, просто толстой), от нее пахнет нафталином и «Красной Москвой», и тощим студентом консерватории, у которого мокрые ладони, и он все время ерзает. На сцене какой-то юный гений терзает виолончель, выдавливая из нее какой-то ужасный звук, похожий то ли на скрип телеги, то ли на стон умирающего кита, но последнего, благо, я никогда не слышала. Публика вежливо скучает. Кто-то украдкой проверяет часы, кто-то спит с открытыми глазами. Еще немного, и этот скучный концерт превратится в настоящее бедствие.

Им всем плевать. Мне — тем более, но мне за это платят.

— Сейчас, — командует мне в наушник старший координирует.

Я выжидаю ровно секунду. Гений на сцене вскидывает смычок, повисает драматичная пауза. И я делаю это.

Я хлопаю. Сначала один звонкий, уверенный удар ладоней. Потом второй. Третий. Я вкладываю в этот звук всю свою страсть, которой в его музыке нет и в помине. Я изображаю восторг. Я кричу «Браво!», идеально дозируя громкость, чтобы это звучало не истерично, а искренне.

Эффект толпы срабатывает безотказно. Сонная биомасса вокруг меня вдруг оживает. Соседка в бархате вздрагивает, и тоже начинает хлопать. Студент подхватывает. Через десять секунд зал взрывается овациями. Гений кланяется, сияет, словно начищенный до блеска самовар. Он думает, что он бог. Он думает, что покорил их сердца. Наивный мальчик. Да ты просто оплачен по тарифу «Премиум» с выходом на бис, вот и все.

Концерт резко меняет свою оценку с «тухлого» на «потрясный», ведь зрителям в сердечко всегда западает лишь два момента: их ощущения в начале представления и в его конце.

Я — Анна Ромашкина. Мне двадцать, у меня ангельские голубые глаза, светлые локоны до лопаток и репутация девочки-одуванчика. А ещё я профессиональный клакер. Наемная совесть этого города. Я за дорого продаю эмоции тем, кто не способен их вызвать самостоятельно.

Когда концерт заканчивается, я чувствую привычную усталость в плечах. Руки гудят. Улыбка, будто приклеенная к лицу скотчем последние два часа, начинает сползать, обнажая мою настоящую суть — уставшую, злую и чертовски голодную. В зале неимоверно жарко, и вероятно, если я случайно задену ресницы пальцами — под глазами останутся черные следы. Мне не нравится ярко краситься для концертов в филармонии. Я считаю, что подобного рода макияж мне не идет.

Я пробираюсь к выходу на ватных ногах, лавируя в потоке людей. Здесь катастрофически мало воздуха. Я прекрасно знаю свое дело: моя задача в данный момент — раствориться, исчезнуть до того, как кто-то заподозрит неладное. Но сегодня все идет не по плану.

Отец утром позвонил и сказал, что новый арендодатель грозится поднять ставку за нашу кофейню в два раза. В два, мать его, раза. Это значит, что мне придется брать больше смен в «Зернышке» и больше заказов здесь, в театре лжи. Мои мечты о спокойной учебе можно смыть в унитаз вместе с кофейной гущей.

Я сворачиваю в коридор, ведущий к служебному выходу, надеясь срезать путь через VIP-зону. Обычно здесь пусто, только охрана, с которой я давно договорилась обо всем за пару стаканчиков бесплатного латте.

Но сегодня коридор перегорожен. Точнее, его перегораживает гора.

Мужчина стоит спиной ко мне, разговаривая по телефону. Он огромный. Не просто высокий, а монументальный. Широченные плечи, темно-синий дорогой пиджак внатяжку, который, кажется, треснет, если этот человек решит глубоко вдохнуть. Прическа Малкольм, волосы на пару тонов темнее моих, мощная шея. От него буквально веет грубой силой — какой не место в филармонии.

— Я же сказал, мне плевать на условия, — рычит он в трубку. Его голос низкий, с хрипотцой, от которой по позвоночнику бегут мурашки. Неприятные. Или нет? — Если они не подпишут до завтра, я превращу их лица в отбивную. Юридически грамотно, разумеется.

Я закатываю глаза. Очередной хозяин жизни, решающий вопросы методом катка.

— Простите, — произношу я своим фирменным «невинным» тоном, пытаясь протиснуться между ним и стеной. — Разрешите пройти.

Он не двигается. Даже не оборачивается. Просто игнорирует меня, как надоедливую муху.

— Да пошел ты, — бормочет он собеседнику и сбрасывает вызов.

Я теряю терпение. Мои ноги гудят от каблуков, я хочу есть, и мне меньше всего хочется играть в вежливость с трамвайным хамом в костюме от Бриони.

— Эй, Скала, — я слегка тыкаю его пальцем в локоть. Твердый, как камень. — У вас, кажется, слуховой аппарат барахлит. Дайте пройти.

Мужчина медленно поворачивается.

Первое, что я замечаю — это глаза. Холодные, бирюзовые, редкие, похожие на воды Северного Атлантического. Цепкий взгляд хищника, который сыт, но не прочь поиграть с едой. У него жесткое лицо с резкими скулами, которые по обеим сторонам лица собрали все оттенки фиолетового и желтого, перебитый нос (что в совокупности немного портит аристократический холеный лоск его костюма) и шрам над бровью.

Он смотрит на меня сверху вниз. Медленно сканирует. Задерживается на губах, опускается к декольте (скромному, но все же), скользит по ногам. Я чувствую себя так, словно меня только что раздели и оценили стоимость каждого сантиметра кожи.

— Ты кто такая? — спрашивает он спокойным тоном, но в нем звенит металл. — Заблудилась, Красная Шапочка?

— Ромашка, — машинально поправляю я. — И я не заблудилась. Это вы перегородили проход своим эго. Оно у вас, видимо, отдельным рейсом летает.

Его брови ползут вверх. Кажется, он удивлен. Такие, как он, привыкли, что блондинки с кукольными лицами либо вешаются им на шею, либо испуганно молчат.