Сакура цветёт, а мы смотрим в небо

Эмоция первая: Инструмент

В третий день своего удивительного поиска самой ценной эмоции Икари оказался в префектуре Коти.

Склад бывшего сахарного завода мог стать источником того, что люди называют тревогой. Он слышал об этом чувстве в далеком прошлом, но никогда не испытывал его сам.

Входить нужно было не через парадную дверь.

Неинтересно.

Пришлось приложить усилия и открыть боковое окно. Петли не издали ни звука благодаря плавным и очень медленным движениям лучшего хищника в природе. В нос ударил запах забытого здания — смесь сырости и металла, поддавшегося ржавчине. Воздух внутри оказался густым и застоявшимся. Казалось, неизвестный хозяин оставил эту атмосферу на долгие годы, словно однажды захлопнул дверь и решил: пусть все внутри сгниет в пустыне времени.

Икари нравились такие места. Без жизни. Без прошлого. Или, скорее, с прошлым, которое давно перестало иметь значение.

Тишина была лучшим напарником. Она просто наблюдала и не задавала вопросов.

Икари стоял у восточной стены, прислушиваясь к звукам — точнее, к их отсутствию. Лезвие ножа в правой руке ловило тонкие нити заходящего солнца, проникавшие сквозь окна, давно разбитые ветром и ветвями деревьев. Холодная сталь приятно охлаждала кожу второй руки, скрывавшей отблески металла. Верный и самый надежный инструмент.

В помещении находился человек. Тот самый, ради которого пришлось испачкать рубашку.

Жертва. Цель. Добыча.

Он ходил между забытыми контейнерами, цепляясь взглядом за каждый угол и каждый отблеск на полу, словно стены этого здания могли подсказать ему выход из ловушки. Ладони дрожали, будто от холода. Мужчина что-то шептал себе под нос — молитву, слова прощальной песни или оправдание. Разницы не было.

Икари двинулся вперед. Не спеша. Без единого лишнего звука. Выверенной, отточенной тренировками поступью. Шаги – почти невесомое движение убийцы.

Он не ощущал страха. Не чувствовал напряжения. Не испытывал предвкушения перед финальным действом. Все происходило ровно так, как должно было происходить, — по тщательно отредактированному и бесконечно отрепетированному сценарию. Сценарию, в котором ему были известны все сцены и все слова, но ни то ни другое ему не требовалось.

Человек обернулся.

Слишком поздно.

— Эй! Подожди!.. Я.… я могу... су...

Он не договорил. Даже не закончил жалкое шипение.

Тревога так не звучит. Быть может ругательство.

Лезвие вошло точно и почти без сопротивления. Тело сразу уступило жадной до чужой боли стали. Теплая кровь жертвы резким контрастом передала через металл краткое ощущение чужой жизни – привычный сигнал того, что смертельный механизм сработал безупречно.

Свободной рукой Икари придержал тело, пока оно оседало на пол.

Без пощады. Без наслаждения. Без злобы. Без сожаления.

Ему хотелось бы взглянуть в глаза главной цели на этой территории, но он не стал этого делать. Тревоге в обмякшем теле уже нет.

Когда все было закончено, Икари аккуратно вытер нож о дорогой пиджак, сшитый на заказ. Движения были привычны настолько же, насколько привычным бывает дыхание. Осмотрев карманы убитого, он отошел в сторону.

Тело осталось лежать на дощатом полу между брошенными контейнерами — ненужное, лишенное смысла.

Снаружи его уже ждали.

Автомобиль с работающим почти бесшумно двигателем и выключенными фарами, словно тоже не желал привлекать к себе внимание. Он просто ждал.

Дверь открылась, и из темного салона донесся знакомый голос:

— Чисто?

Икари сел внутрь. Коротко. Как всегда. Ответил:

— Да.

Водитель едва заметно кивнул, будто подтверждая очевидное. Через мгновение вспыхнули фары ближнего света, и послышалось негромкое урчание двигателя.

— Знаешь свое прозвище? Почему многие семьи называют тебя Палачом?

Икари молчал. Он лишь слегка приоткрыл тонированное окно, ощущая движение автомобиля.

— Ты не задаешь лишних вопросов. Иногда даже тех, которые действительно стоило бы задать. Не ищешь оправданий собственной жестокости.

Раздался короткий сигнал уведомления на смартфоне. Судя по коротким касаниям мобильник быстро вернулся в карман.

— И ты не умеешь ни чувствовать, ни сочувствовать.

Икари откинулся на спинку сиденья и повернул голову к окну.

Машина описала плавную дугу. На желтой песчаной площадке перед складом уже не осталось тел. Только несколько бейсбольных бит, брошенных за ненадобностью.

Стоило немного отъехать, и автомобиль вырулил на асфальтированную улицу города, жившего собственной жизнью. Неоновый свет вывесок, прохожие, шум – все это оставалось там, за боковым стеклом, в чужом немом фильме нормальной жизни.

Тревога заставляет людей делать ошибки. Лишает возможности действовать.

— Есть новое задание для тебя, — напомнил о себе заказчик.

Он выдержал небольшую паузу, скорее для того, чтобы привлечь внимание.

— Особое. От кумите.

«Особое». Слово всегда означало одно и то же. Смерть. Кровь будет другой. Ненамного сложнее. Не опаснее. Просто важнее. Потребуется устранить двух человек.

Икари кивнул, но поворачиваться к собеседнику не стал.

— Я согласен. Скажи отцу, что людей возьму своих.

Он никогда не интересовался жертвами. Не спрашивал ни о чем. Ответы его не интересовали.

Икари осмотрел одежду. Слишком много крови.

До возвращения в храм ему предстояло заехать в магазин.

Автомобиль свернул на набережную. Движение стало плавным и почти незаметным, словно машина растворилась в ночной атмосфере города. Скорость снизилась. Вскоре почувствовался подъем на мост, а затем автомобиль остановился.

Опустив свое окно, заказчик открыл дверь и вышел наружу.

Под мостом бурлила черная река, отражая редкие огни домов ломаными, смазанными и дрожащими линиями, словно безумный художник пытался стереть свет с поверхности неровного зеркала бегущей воды.