Сакура цветет семь дней

Глава 1. Первая ночь цветения

В Сакураяме сакура всегда начинала цвести ночью.

Не утром, когда город, еще мутный от сна, открывал бумажные ставни, и лавочники в синих передниках выметали на улицу вчерашнюю пыль, рисовую шелуху и мертвые угольки. Не днем, когда по мостовой с сухим треском проезжали рикши, чиновники торопились в управу с черными лакированными портфелями, а школьники, еще не привыкшие к новым западным курткам, сбегали к храмовой лестнице проверить, не раскрылись ли первые почки. Не вечером, когда город пах рыбой, соевым соусом, мокрым деревом, сладкими бобами и дымом от жаровен.

Ночью.

Словно деревья ждали, пока люди устанут разговаривать, спорить, торговаться, кланяться, притворяться живее, чем они были на самом деле. Словно только в темноте сакура решалась показать то, что днем казалось бы слишком слабым: короткую, почти неприличную нежность.

Ханаэ не любила эту примету.

В Сакураяме вообще любили приметы больше, чем правду. Если ласточка строила гнездо под крышей — к удаче. Если чайная чашка трескалась без причины — к гостю издалека. Если в первую ночь цветения у старого храма встретить незнакомца — он либо принесет любовь, либо заберет ее.

Последнее особенно нравилось девушкам, которые никогда не встречали никого страшнее скучного жениха.

Ханаэ считала, что люди слишком охотно называют судьбой все, за что не хотят отвечать сами.

— Ханаэ!

Голос бабушки прорезал чайную комнату так чисто, будто кто-то провел ножом по тонкой бумаге.

Ханаэ как раз ставила на поднос две чашки, блюдце с рисовыми сладостями и маленький кувшин с кипятком. Пар поднялся к ее лицу теплым белым облачком. От чая пахло терпко, сухо, горьковато — так пахнут листья, которые долго хранили солнечный свет, а потом отдали его воде.

— Иду, — сказала Ханаэ.

— Не “иду”, а “уже здесь”. Гости не должны ждать.

У окна, на самом почетном месте, сидел старик Нисимура — бывший учитель письма, ныне человек, который приходил в чайный дом каждый вечер, заказывал самую дешевую чашку и делал вид, что читает газету. Газета была старая, трехдневная, с пятном от сливы на передовице. Нисимура держал ее слишком близко к лицу и всё равно смотрел поверх строк: на улицу, на гостей, на Ханаэ, на чужие разговоры. В старости он стал похож на высушенную хурму: сморщенный, темный, сладости в нем, кажется, уже не осталось, но запах прошлого держался крепко.

Услышав бабушку, он не поднял головы, только чуть фыркнул в рукав.

— Госпожа Цукисиро, — пробормотал он, — командует так, будто чайный дом — военный корабль.

— А вы пьете чай так медленно, Нисимура-сан, будто ждете, что вас с этого корабля высадят бесплатно, — ответила бабушка из-за стойки.

Старик закашлялся от смеха. Кашель у него был сухой, бумажный, как осенний лист, застрявший в водостоке.

Ханаэ улыбнулась краем губ и понесла поднос к двум гостям у перегородки. Молодые чиновники из управы сидели неловко, слишком прямо, как люди, недавно решившие стать современными и еще не разобравшиеся, куда при этом девать колени. На одном был западный сюртук мышиного цвета, на другом — темное хаори поверх рубашки с жестким воротничком. Волосы оба стригли коротко, по-токийски, и от этого их лица казались голыми, незащищенными, почти детскими.

Они говорили о железной дороге.

В последнее время в Сакураяме все говорили о железной дороге так, будто рельсы были не железом, а пророчеством. Одни верили, что поезд принесет деньги, новости, ткани из Осаки и врачей, которые лечат не молитвами, а стеклянными трубочками. Другие говорили, что вместе с поездом придут чужаки, налоги, шум и забвение старых богов. Третьи просто пожимали плечами: старые боги и так давно молчали.

Ханаэ никогда не видела поезда.

Отец видел.

Он писал об этом в одном из писем: “Когда поезд проходит мимо, земля дрожит, как перед грозой, только небо при этом чистое”.

Ханаэ тогда было двенадцать. Она прочитала письмо три раза подряд и решила, что поезд похож на дракона, которого заставили служить императору.

Потом письма перестали приходить.

Отец ушел на войну и пропал без вести.

Не погиб. Не вернулся. Не был похоронен. Не прислал последней просьбы, последнего локона, последней чашки, из которой пил. Просто исчез — как если бы мир, устав от человека, стер его влажной тряпкой с лакированной дощечки.

“Пропал без вести” — самое трусливое выражение, какое только могли придумать живые. В нем не было ни смерти, ни надежды. Только пустое место, в которое годами продолжали смотреть за ужином.

Ханаэ поставила перед чиновниками чашки и поклонилась.

— Сегодня зацветет, — сказал один из них, тот, что был в сюртуке. У него были мягкие руки человека, который много пишет и мало носит воду. — Говорят, в этом году раньше обычного.

— Сакура не обязана соблюдать календарь управы, — ответила Ханаэ.

Второй чиновник усмехнулся. Первый растерялся, но быстро решил, что это была шутка, и тоже улыбнулся.

Ханаэ не стала объяснять, что шутила только наполовину.

В чайном доме “У последней ступени” было тесно, тепло и немного темно, как внутри старой шкатулки. Низкий потолок почернел от дыма; балки, отполированные десятками лет пара, казались почти масляными. На стене висел потускневший свиток с изображением горы, такой бледной, будто художник писал ее не тушью, а воспоминанием о тумане. В углу стояла фарфоровая лиса с отбитым ухом — покровительница лавки, воришка счастья, как называла ее мать.

Вечерами здесь собирался весь нижний город.

Ремесленники с руками, пахнущими деревом и клеем. Женщины с рынка, которые за день успевали продать рыбу, поругаться с соседками, посмеяться над мужьями и всё равно выглядеть так, будто главная работа начнется только дома. Паломники, поднимавшиеся к храму с просьбами о здоровье, сыновьях, браке, хорошей торговле и дурной памяти для кредиторов. Иногда заходили ученики новой школы — шумные, голодные, с чернилами на пальцах. Иногда — монахи, старые, как каменные фонари у лестницы, и молодые, слишком красивые для людей, обещавших отказаться от земного.