Сакура для другого

Глава 1. Харуми. Сон наяву

Сейчас случится что-то страшное. Вот… Сейчас…

Моя грудь – как клетка для обезумевшей от страха, бьющейся птички. И Некто ЗНАЕТ это. Он хочет выпустить птичку на свободу. Сломав клетку.

Но птичка принадлежит другому… Она не должна улететь. Где же он?!

Где ТЫ?!!

Я мучительно вырвалась из плена кошмарного сна, вздрогнув всем телом. Трепетала каждая частичка меня. Я была как кустарник после бури, растрёпанная, с мелкими дрожащими листочками.

Что это было? Я села на футоне* и протерла глаза, пытаясь отогнать ощущение чего-то ужасного. Но чего? Я не помнила о сне ничего конкретного. О чём он был? Не помню…

*футон – матрас для сна в Японии.

Я посидела ещё какое-то время, пытаясь прийти в себя. Во рту был необычный вкус, и я поняла, что прикусила губу.

Я огляделась вокруг. Сама обыденность моей небольшой комнаты казалась странной. Минимум мебели. Всё в тёплых светлых оттенках. Всё так просто. По сравнению со сложно переплетёнными чувствами из сна.

Я встала и скатала футон. Моя семья была более, чем обеспеченной, однако родители с детства приучили меня обслуживать себя саму. Отец всегда говорил, что человек должен быть самодостаточен.

Говорил. Как же трудно и горько думать о нём в прошедшем времени! Отец всегда казался мне твёрдой скалой, чем-то вечным. Даже все его движения – неторопливые, отточенные – давали ощущения незыблемости и защиты.

И вот скалы, укрывавшей меня от любых непогод, не стало. Вместо него обо мне будет заботится его лучший друг и партнёр по бизнесу. Мой жених.

Мне двадцать лет, а господину Сэки сорок пять. Но разница в возрасте неважна, говорил отец. Главное в мужчине – надёжность. Способность дать женщине то, что ей нужно. А взрослый мужчина лучше знает, что мне нужно. Отец был очень умным и уважаемым человеком. Он знал, о чём говорил. У меня не было оснований не верить ему.

К тому же их совместный бизнес… Десять лет назад жена и сын господина Сэки погибли в автомобильной катастрофе. И когда мне было двенадцать лет, они с отцом решили, что ему не стоит повторно жениться ни на ком, кроме меня. Тогда предприятие целиком перейдёт под управление наших будущих детей.

Через три дня должна была состояться наша свадьба. Она была назначена на период цветения сакуры – по поверью, это предвещало удачный и счастливый брак.

Однако месяц назад умер отец. По традициям, нельзя близко по времени совмещать такое нечистое явление, как смерть, с таким благостным начинанием, как свадьба. Кроме того, траур ещё не закончился. Свадьбу перенесли на неопределённый срок.

Эти мысли крутились в голове, пока я вытряхивала татами* во дворе нашего дома. От них потяжелела голова. Будто я окунулась с макушкой в темную воду и долго задерживала дыхание.

*татами - традиционные японские маты, состоящие из набивки, покрытия и обшитые по краям тканью

Я вздохнула, подняла глаза и окинула взором наш просыпающийся после зимы сад.

И тут обратила внимание на большой декоративный камень, на котором стоял живой журавль. Белое тело и черные шея и хвост странно гармонировали с серым цветом камня. Они казались неотделимы друг от друга – как будто птица росла из своего пристанища. Их души сплетались и невозможно было представить их одного без другого.

Вдруг журавль повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза, будто хотел сказать нечто важное. В этот момент мне показалось, что красная шапочка на его голове превратилась в венок из цветков сакуры ярко-красного цвета.

Меня так это поразило, что я всей душой ощутила какое-то предчувствие. Какое? Я не могла бы описать его словами.

Яркий свет, жар… боль. Неизбежность. Страх.

Я возвращаюсь… возвращаюсь… туда, куда хочу вернуться. Хочу. Хочу.

Но не могу. Не должна. Невозможно.

Вот примерно то, что я почувствовала.

Красная корона сакуры вдруг расплылась кровавым пятном. Внутри что-то резко кольнуло. Татами выпали из моих рук, и я прижала ладони к груди – туда, где билась перепуганная птичка. Ощущения из сна нахлынули мощно, как цунами. Солёный запах океана заполнил мои ноздри и запульсировал в висках.

Из груди вырвался крик – одновременно с криком журавля. Он был полон тоски по чему-то… утерянному. Журавль крикнул ещё раз, продолжая смотреть мне прямо в глаза. Наши души слились. Он взмахнул крыльями.

Я смотрела, как его лапы тяжело отрываются от камня, который как будто не хотел отпускать его. Я видела, как трудно этой прекрасной птице покидать своё место. Но я знала – она хочет вернуться туда, без чего не сможет жить. Она должна вернуться. Несмотря на боль. Несмотря на страх. Несмотря на трудности.

Журавль крикнул мне в лицо в третий раз и поднялся на воздух, широко и медленно хлопая крыльями. В моих ушах стоял какой-то шум, похожий на морской прибой. Но и сквозь него я слышала удаляющуюся печальную журавлиную песню. Она рвала мне душу, пока птица не превратилась в точку на умытом восходящим солнцем небе.

Как выстрел прозвучал за спиной звук открывающихся сёдзи*.

*сёдзи – раздвижные двери

- Харуми, ты до сих пор не привела себя в порядок? Как я должна это понимать? – услышала я строгий голос мамы.

Неожиданно всё закружилось у меня в голове. Ноги ослабли и подкосились в коленях. Я упала на колени, на бок, затем перевернулась на спину. В неё больно впивались острые прибрежные камни (откуда они взялись на нашем аккуратном газоне? – промелькнуло в угасающем сознании).

- Нееееет! – Закричал кто-то глубоко внутри меня.

В тот же момент мою грудь разорвала страшная боль…

…птичка вылетела наружу…

Вон же она – я смотрела на удаляющуюся точку на небе и чувствовала, как из меня вытекает жизнь.

Но это было неважно. Важно было другое.

Я теряла нечто более ценное, чем жизнь. Теряла навсегда.

Надо мной склонилось чьё-то лицо, но я уже почти ничего не видела. Кроме серых, продолговатых, смертельно раненных глаз.