Сакура на лезвии клинка

Глава 1. Опавшая сакура

Последнее, что помнила Сакура, — серебристый клинок у своего горла.

Она даже крикнуть не успела. Всё случилось так стремительно, что время рассыпалось на осколки: взгляд — и бездыханное тело матери на циновках. Взгляд — и упавший маленький брат, который ещё утром смеялся, бегая по коридору с деревянным мечом. Взгляд — и лезвие уже у её собственной шеи.

Ни боли. Ни страха. Только удивление: как быстро может оборваться весна.

Звуки борьбы утихали, сменяясь треском огня. Кто-то кричал, кто-то молил о пощаде, но Сакура уже не различала голосов. Сознание плыло, как ветхая лодка в ночном море. Она видела, как по татами растекается её собственная кровь — тёмная, почти чёрная в лунном свете. И как сквозь раздвижные бумажные двери сёдзи залетает лепесток сакуры. Один. Бело-розовый, дрожащий на сквозняке.

«Красивый», — подумала она почему-то.

А потом провалилась в темноту.

Умирала Сакура с сожалением.

Ей было всего восемнадцать. Говорят, в этом возрасте даже сожалеть не умеют как следует — по-настоящему, со знанием дела. Но она умела. Может быть, потому что всегда была старшей дочерью, любимой. Отец никогда не осуждал её за то, что она не умела владеть мечом. Он любил её просто так. За то, что она — это она. И когда она делала что-то правильно, он не говорил громких слов, просто улыбался — той улыбкой, от которой на душе становилось тихо и ясно.

Их секта называлась «Мисакэ» — «Священная сакура». Одна из самых известных во всём Кэнкае, мире меча и пути, где кланы хоть и соперничали, но по большей части сосуществовали сносно. Их школа боевых искусств славилась не жестокостью, а мудростью. Здесь учили не только рубить, но и останавливать руку.

У самой Сакуры, первой дочери главы клана Масато, не было таланта к боевым искусствам. Совсем. Она могла заучить форму, могла повторить движение, но в её ки не было той остроты, что делает воина опасным. Она часто горевала об этом. С легкой грустью и тихой завистью смотрела на тренирующихся учеников — как они взмахивают мечами, как их ки искрится на солнце.

Но мать, госпожа Каору, всегда находила нужные слова. Каждый раз, когда Сакура чувствовала себя не на своём месте, мать садилась рядом, вплетала в её чёрные волосы белые цветы сливы и говорила что-то. Что-то важное. От чего сразу становилось тепло и спокойно, и где-то глубоко в груди разливалось тихое понимание: вот оно. Это — моё. Моё место. Моё предназначение.

Сакура помнила это чувство. Помнила тепло. Помнила, как её мир становился на своё место, как дышать делалось легче.

Но вот слова… слова мамы она забыла.

И вот Сакура вынырнула из тьмы.

Не резко, не с криком. Медленно, будто поднималась со дна омута, где плавали золотые карпы и время текло иначе. Тысяча лун и солнц сменили друг друга, пока она лежала там, погружённая в эту странную, зыбкую тишину, где нельзя было отличить миг от вечности. Или ей только показалось?

Первое, что она почувствовала, — жёсткий деревянный пол под спиной.

Второе — запах. Чуть прогнившей циновки из тростника игуса. Раньше в их доме никогда так не пахло. Тростник меняли каждую весну, потому что мать говорила: «Грязный дом — грязные мысли».

Сакура повернулась. Тяжело, с усилием, будто тело было не её. Каждое движение отдавалось тупой ломотой в пояснице и плечах. С тихим вздохом она уставилась в потолок.

Спина чувствовала тонкий слой одеяла — некогда мягкого и пушистого, а теперь сбившегося в жёсткие комки.

Над ней висели балки. Те самые, которые она помнила с детства. Но сейчас они были в паутине, некоторые прогнили так сильно, что чудом держались на весу, удерживая и без того хрупкую конструкцию крыши. А в крыше кое-где зияли дыры. Сквозь них в комнату смотрели серебряные звёзды на чернильном небе.

Она узнала этот дом — родной, из детства. Расположение сёдзи, угол, где когда-то стоял алтарь, трещину на дальней стене, которую замазывали глиной трижды, но она всё равно появлялась снова. Но комната… это была не её комната. Это была спальня отца и матери.

Почему здесь всё в таком запустении?

Сакура попыталась встать — возмущение оказалось сильнее слабости. Тело лишь дёрнулось, приподнялось на локтях и со стоном опустилось обратно.

Она горестно выдохнула.

«Где я? Я же… точно умерла».

Ничего другого не оставалось, кроме как лежать и размышлять, разглядывая былое величие собственного дома. Благо погода была чудесная. Сквозь приоткрытые сёдзи дул тёплый ветерок — ночной, ласковый, пахнущий влажной землёй и чем-то сладким. Сакура медленно повернула голову и замерла.

С внутреннего двора, из темноты, летели лепестки сакуры. Они кружились в лунном свете, серебристые на гранях, розовые в тени, и завораживали так, что невозможно было отвести взгляд. Сакура усмехнулась горько и тихо.

— Именно в такую погоду меня и убили, — прошептала она пустой комнате.

Никто не ответил.

«Может, это предсмертный сон? — подумала она. — Хотелось бы знать».

Так и пролежала до рассвета — глядя на звёзды через дырявую крышу, слушая, как ветер играет с лепестками, и пытаясь понять, жива она или нет.

И вот зарево за горизонтом разлилось персиковым светом.

Где-то запел одинокий петух. И следом за ним жизнь в доме начала медленно просыпаться. А вместе с ней проснулось и тело Сакуры.

Она с неожиданной лёгкостью поднялась, будто и не было этой странной тяжести в чреслах, ночная немота отпустила её. Словно теперь она — это и правда она.

Взгляд её упал на собственные руки. Сакура слегка нахмурилась в недоумении: у неё всегда были такие слегка загорелые руки с мозолями? Да и ступни такие, будто она носит гэта совсем босиком?

Но поразмышлять об этом она не успела.

— Момо! — вдруг резко донеслось требовательное, громкое со двора. — Момо, хватит спать, засонница такая! Стирать! Иди стирать!

Сакура вздрогнула от удивления, на мгновение даже позабыв обо всём. Голос был чужим, но хозяйским — так покрикивают на своих, на домашних, на тех, кому прощают лень, но не позволяют ей засиживаться.