Самая безутешная фрейлина

Глава седьмая. Подруги, которые желают добра, но только вслух

Себя я рассматривала с некоторым, без преувеличения, страхом, потому что первое впечатление, как известно, самое важное… А для меня было очень важно это впечатление произвести.

Высокий воротничок правильного коричневого платья немного меня душил, но это, я надеялась, от волнения, потому что все матушкины платья перешивали по меркам, снятым совсем недавно, и если с тех пор шея у меня успела бы растолстеть, это оказалось бы исключительно печально… Потому что талию еще можно затянуть в корсет, но вот с шеей того не сделаешь… А открытые вырезы в мой тщательно спланированный образ никак не вписываются.

— Ну и задница! — недовольно бурнула я, поворачиваясь к огромному зеркалу боком. Конечно, десять лет назад и не такие носили, но для нынешней моды подобные турнюры¹ были нехарактерны. Да и как-то отвыкла я, четыре года проходив в брюках, от вида себя в платье — причем, не каком-нибудь там легоньком домашнем, а самом настоящем парадном, для визитов. Хотя, конечно, для вдов эта «парадность» была специфической — ни украшения, ни вышивку яркими и драгоценными нитями им носить не разрешали… И даже кружева позволяли лишь в минимальном количестве и только темных оттенков… Поэтому выглядела я, по своему разумению, натуральною серою жабой², по какому-то недоразумению решившей икру не откладывать, а сохранить в самом важном для выживания жабы месте…

На самом деле, я не знала, какое место у жабы самое главное, но мое личное достояние выпячивалось в этом платье прямо-таки неприлично.

«Не личное, — успокоила я себя, — всего лишь накладное».

С личным достоянием такого вида я бы, думается, во вдовах не сидела… Просто замуж никто не взял бы. Побоявшись, что на фоне такого внушительного достояния его собственное будет казаться неимоверно мелким и незначительным.

Ох уж это хрупкое мужское эго, которое не может пережить женщину хоть сколь-нибудь большую, чем ее собственный заморенный супруг.

Личико у меня тоже было крайне печальное — бледненькое, хворенькое и со всех-то сторон несчастное. И глазки-то припухшие, прикрасневшие, с небрежно, неловко замазанными синячками… И кожа сероватая, явно давно на курорте не бывавшая… И румянец… Румянец, вопреки остальному был не трупный, а исключительно нежный и трогательный, сразу видно — ненатуральный. Это просто бедная больная дамочка хорохорится в красавицы изо всех своих неможных сил… Которых только на румянец и хватает, а губы уже, хоть и нежного розового оттенка, но, увы, не мягки, а подветрены… Точно ветчина, пролежавшая на тарелочке с начала фуршета. Внешне вроде и не испорчена, но есть ее почему-то никого не тянет.

В общем, так на лице и написано: «Пожалей вдовушку горькую, сиротинушку горемычную, подай, добрый человек медяшечку на лечение…»

Зато сразу будет понятно: кавалеры, преисполненные при виде этакой бедняжечки не жалости, а восхищения, явно не за красивые глаза ко мне любовью прониклись… Тем более глаза мои, обычно яркие, сегодня были тускловаты и немного красны, чтобы никто не усомнился в глубоких душевных страданиях, которые я каждое мгновение испытываю. И в смущении от того, что приходится носить вышедшие из моды платья с чужого плеча, а ведь всякому известно, что приличная девушка скорее в мешке ходить будет, чем платья чужие на себя позволит перешить. Но во дворец в мешках, к сожалению, не пускают, только в одежде…

Хотя чего уж там, мешок бы я не надела даже ради свободной жизни: грубо, продувает со всех сторон и ноги из горловины торчат ну просто-таки неприлично, потому что таких мешков, чтобы довольно рослую меня до пят прикрыли, нигде обычно не шьют. Не то, чтобы я их примеряла… Так, только в самых грустных мыслях, где матушка продавала последние наши кусочки хлеба, чтобы хватило на новую модную брошку с глицинией, и оставались мы с нею на паперти — в мешках и с брошкой, потому что ну никак женщине в этом сезоне без брошки с глицинией нельзя!

Ничего, в отсутствие мешка и матушкины платья с задачею своею справятся. Они ведь всей своей сущностью буквально-таки кричат, что, несмотря на внешний лоск, в доме моем охотникам за приданым ловить нечего… А тем месье, кто ловит спутниц на собственный кошелек, обычно по нраву куда более эффектные красотки…

И отлично, потому что кавалеров мне не надо — совсем!

А издевки своих злодруженек я уж как-нибудь потерплю… Оно как-то легче терпеть, когда идешь на убой убежденно и в полной мере осознанно.

— Ах, Летти! — Меня схватили за руки, передавая по кругу, чтоб каждая могла подержаться. — Боги милостивые, какая ты стала бледненькая! А щечки до чего запали! Ужас! Тебе, наверное, приходится нелегко?

Сильвия. Спросила — и замерла, смотря на меня с плохо замаскированным любопытством и жалостью, потому как собственные ее щеки полнотой отличались отменной и румянцем, в отличие от моего, настоящим, природным, которого она, помнится, до смерти Фабьена немало стеснялась, а сейчас вот… Только порадоваться за нее оставалось, что пышущие здоровьем — и формами, которые никакой корсет исправить не в состоянии, — дамы сегодня если не в моде, то ценителя точно нашли, потому как с мужем у них, согласно матушкиным донесениям, полная гармония, совет и любовь… Аж подозрительно — кто ж в высшем свете замуж по любви выходит, это, извините, не бонтонно!