Самозванец

1. Подарок магистра

Николай, или как его называли приятели, Николя, никак не мог сосредоточиться. Из-за этого лицо старухи выходило то слишком юным, то слишком глупым.

– Батюшка, скоро, чтоль? – уж в третий раз спрашивала графиня, чресла которой затекли от долгого сидения на одном месте.

– Ещё немного, Анна Федотовна, простите великодушно! – юноша отходил за мольберт и выкручивал себе уши, надеясь прийти в себя.

Старуха вскоре уронила подбородок на грудь и захрапела.

Молодой человек понимал, что успеха сегодня не добьется и решил просить позволения отложить работу на завтра. Пока графиня дремала, он потихоньку собрал краски, завернул кисти в рогожку и стал складывать мольберт.

– А? – старуха проснулась от шума. – Готово ли, батюшка?

– Простите меня, графиня! – опустил глаза художник, — разрешите мне прийти завтра. Мне никак не удаётся поймать… он щёлкнул пальцами: «амбьенс»… вдохновения нет.

– Ну, милый мой, что-то долго ты как… а ну, как не доживу до завтра? Мне-то, уже знаешь, сколько годков? Почитай, восемьдесят восьмой пошёл.

– Простите! — ещё ниже склонил голову Николя.

Он шёл по мартовскому снегу, липким месивом окаймлявшим черную дорогу. Туда-сюда сновали извозчики. Временами из проезжающих экипажей слышался женский смех, мужские возгласы. Но художник ничего не видел и не слышал вокруг. Его занимала единственная мысль: где взять крупную сумму денег, чтобы спасти свою любимую от ненавистного ей брака? Он был настолько же влюблён, насколько и беден.

Поднимаясь к себе в каморку на втором этаже, юноша увидел знакомый силуэт. У двери его дожидалась хозяйка.

– На ловца и зверь бежит! – растянула она в улыбке яркие губы.— Bon joir, голубчик!

– День добрый, Сусанна Самойловна! — он сразу понял, зачем она здесь. Он задолжал ей за комнату. — Завтра я закончу портрет графини и расплачусь с вами.

– Прекрасно! – коснулась она кончиками пальцев его плаща. – Я подожду. Вот ещё что: утром, пока вас не было, принесли вот это! – она вручила Николя узкий конверт.

– Храни Вас Бог, добрейшая Сусанна Самойловна! – заметив на конверте знакомый почерк, художник был готов расцеловать его, но сдержался.

Оказавшись в своей комнате, он, не снимая плаща, сел за видавшее виды бюро и вскрыл письмо. Вдохнул запах бумаги, к которой прикасались нежные пальцы его возлюбленной Милицы, и поднял взор на Её портрет, который написал по памяти.

Письмо было обидно скупым, коротким:

«Милостивый государь, Николай Борисович,

Желаю заказать Вам свой портрет. Будьте у нас завтра, после десяти.

Милица»

У художника сжалось сердце. Остаток дня, весь вечер, всю ночь он не мог сомкнуть глаз, а утром, подхватив мольберт и краски, поспешил на набережную, где семья его возлюбленной занимала небольшой, но весьма недурной особняк.

Про старую графиню он вспомнил только оказавшись у дубовых дверей дома Каревских. Но едва они отворились перед ним, он тотчас снова забыл обо всём. С замиранием сердца вошёл он в дом, где жила его любимая.

Лакей проводил его в уютную гостиную. Там, за пяльцами, сидела хозяйка, мать Милицы – Ангелина Гавриловна Каревская. Ей было около сорока лет, но она всё ещё была очень хороша собой. Она вышивала золотом – весьма необычное занятие для генеральши. Завидев художника, она улыбнулась и отложила вышивку.

– А вот и вы! – она протянула ему руку и подарила художнику очаровательную улыбку, — Добро пожаловать, юное дарование!

– Моё почтение, Ангелина Гавриловна! — Николя едва приложился губами холёной руки хозяйки и беспокойно огляделся вокруг.

Не увидев Милицы, он испугался: вдруг появится отец Мили? Генерал Каревский его не жаловал. Что, если сейчас он выйдет и выставит его вон? Словно читая его мысли, женщина печально улыбнулась:

– Михаил Ларионович уехал по делам недели на две. Так что, времени на портрет у вас предостаточно.

– Но где же… Милица Михайловна?

– Она неважно себя чувствует сегодня. Я хотела послать к вам, чтобы перенести ваш визит, но она отговорила меня. Я провожу вас.

Ангелина Гавриловна повела его за собой в спальню дочери. На кресле, у изголовья, сидела гувернантка – чопорная старая дева Ивонна.

Она читала девушке французский роман. Голос её звучал монотонно и сухо. Когда генеральша с Николя зашли, она прекратила чтение и подняла свои выцветшие глаза на хозяйку, при этом не обращая никакого внимания на её гостя.

Ангелина Гавриловна наклонилась к отягощённому серебряной серёжкой уху Ивонны и тихо сказала ей пару слов, после чего гувернантка встала и без слов покинула спальню Милицы. Книга осталась лежать на кресле.

На её щеках девушки алел нездоровый румянец. – Заходите, Николай Борисович! – улыбнулась она ему. — давно вас жду!

– Здравствуйте, Мили! – он подошел к кровати, присел перед ней на корточки, и с неподдельным беспокойством осведомился:

– Как вы себя чувствуете?

– Ничего… Ночью был жар, а сейчас лучше. Главное, вы здесь! Расскажите же, в каких тонах вам видится мой будущий портрет.

Ангелина Гавриловна деликатно вышла в соседнюю комнату, однако дверь оставила приоткрытой. Она разглядела талант юноши и покровительствовала ему, несмотря на разногласия с мужем.

Молодой человек сел в кресло, оставленное гувернанткой и прошептал:

– Я так скучал без Вас, Мили!

Она отвернулась. Глаза увлажнились.

– Мне думается, Николя, я скоро умру. И для меня это будет освобождением!

– Тогда я последую за Вами! – прошептал он, удивившись, как эта мысль не посетила его раньше.

– Вчера приезжал этот противный профессор, — зашептала Милица, когда юноша подсел к ней ближе. — ПапА был в прекрасном расположении духа, и в конце вечера оставил меня с ним наедине! Граф дотронулся до меня вот тут! – девушка отодвинула ворот рубашки и показала Николя ямочку у основания шеи. Художник обратил внимание на отсутствие крестика, который молодая девушка обычно не снимала, но промолчал. Его обуревал гнев.