Самозванец

Самозванец

1. Долгая ночь

Окрестности Камбре, 1533 год

Густой воздух дрожал, словно в мареве летнего зноя. Клубы пепла и пыли медленно оседали на землю, на деревянные жерди, на плотные и влажные от вечернего тумана тюки сена. Он лежал на животе, к лицу прилипла грязь и солома. Подняться удалось с трудом: голова кружилась, всё вокруг плыло перед глазами, а тело словно сотрясал озноб. Опершись рукой о шершавую дощатую стену, он не сразу, но всё же смог сфокусировать взгляд и осмотреться.

Место, в котором он оказался, было, похоже, ветхим хлевом. В воздухе стоял запах сена, навоза, мокрой шерсти и чего-то горелого. За перегородками загонов слышалось блеяние овец и лошадиное фырканье. Он сделал несколько шагов, потерянно оглядываясь, и только теперь увидел у дальней стены, на сеновале, двоих человек, неподвижно лежавших поверх плотных тюков. Он двинулся к ним, медленно ступая, — ноги слушались с трудом.

Это были мужчина и юноша, оба в пыльной дорожной одежде. Их позы выглядели расслабленными, лица — безмятежными, глаза были приоткрыты. Приблизившись, он заметил, что кожа у обоих мужчин покрыта расплывчатыми розовыми пятнами, но рельеф её ровный, словно обожгли тело не снаружи, а каким-то образом изнутри. Тонкие струйки крови у носа, ушей и губ уже засохли, стали ржаво-бурыми.

Он прерывисто втянул воздух и, повинуясь сценарию, отточенному годами работы на «скорой», наклонился над лежащими. Слишком часто ему приходилсь за мгновения отличать живого от мертвого, выдёргивать из небытия тех, за чью жизнь ещё стоило побороться.

Дрожащими руками он коснулся шеи одного из мужчин: ни пульса, ни дыхания, хоть кожа была ещё тёплой.

«Внезапная смерть, — понял он сквозь подступавшее оцепенение. — Без видимой травмы, но с диффузным кровоизлиянием по ходу сосудов, повреждением капилляров, с ожогами слизистых».

Снаружи, за стеной, чьи-то сапоги захлюпали по грязи. Громко звякнула щеколда, и в хлев ворвался прохладный вечерний воздух. Он едва успел отпрянуть к стене и, держась в тени, укрыться за сеновалом. Он чувствовал, как сердцебиение, поднявшись в гортань, становилось всё оглушительнее, и на миг в голове мелькнула нелепая мысль, не услышит ли этих ударов вошедший.

Осторожно выглянув из-за тюков, он увидел сутулого старика в длинной шерстяной рубахе с ведром в руке. Тот неспеша обошёл загоны с овцами, что-то пробурчал себе под нос и наполнил водой корыто, стоявшее за перегородкой. Овцы с чавканьем облепили поилку, а усталый пастух покинул хлев. Дверь скрипнула за пастухом ржавыми петлями.

Он выждал, пока шаги удалятся, и поднялся, стараясь дышать размеренней. Лишь выйдя из укрытия, он заметил: не только с телами было что-то не так. Солома в хлеву оказалась местами спёкшейся в хрупкие бесцветные лепестки, как после кратковременного, но очень мощного нагрева без открытого огня. Часть деревянных досок посерела, покрылась сеткой тонких трещин, а по кромке тянулись сине-черные пятна, как от копоти, только в воздухе не было и намёка на запах дыма или гари.

«Здесь точно не было открытого пламени, даже волосы на телах целы, а вот слизистые будто сварились, как при ударе микроволнового импульса», — отметил он, глядя пустыми глазами в темноту хлева.

В голове всплывали обрывки статей о шаровых молниях, о странных случаях теплового удара в замкнутых помещениях, но ни одна из них не объясняла, почему он жив, а двое этих мужчин — нет.

«Не инфекция — слишком быстро, слишком локально, — перебирал он. — Яд? Может быть, но откуда термический эффект? И всё-таки, если бы это был какой-то газ, я бы сам уже лежал рядом с ними. Значит, источник был направленный, кратковременный — и пришёлся на ту самую секунду, когда я оказался здесь».

Он глубоко втянул воздух, пытаясь не отдаться подступавшему тупому ужасу. Ничто вокруг не давало понять, что стало с этими людьми. Если бы кто-нибудь описал ему подобные обстоятельства, сомнений не было бы, что этот человек лжёт. Но вот прямо перед ним лежали два мёртвых тела. Два человека, которые, что самое страшное, дышали ещё за минуту до его появления.

«Да что это за место? Я же... Я...»

Последним воспоминанием был шаг — не здесь, а там, в другой жизни, на крыше небоскрёба, где ветер бил по щекам, а внизу в полупрозрачном мареве простирался родной Гданьск. Под ногами, за бетонным парапетом, виднелась давно заглохшая стройка. Он запомнил, как правая нога нырнула в скользкую лужу, и вместо того, чтобы с размаха прыгнуть в пустоту, он, подчиняясь идиотской инерции, полетел вниз в полуметре от стены. Стремительно приближались ржавые строительные леса. Затем была темнота.

«Что это такое? Сон? Галлюцинации? — Он метался между сеновалом и дальней стеной хлева. — Можно проверить. В забытьи и при галлюцинировании части мозга, которые отвечают за способность читать, не активны. Нужен любой текст. Если буквы поплывут, значит, всё это — моё воображение».

Он снова взглянул на лежащие тела. Одежда на мужчинах была странной, не современной, сшитой из плотной ткани крупными стежками. Он наклонился. На пальцах у юноши, одетого немного богаче, чем мужчина постарше, блеснуло массивно серебряное кольцо с гербом. Он сунул руку юноше за пазуху, нащупал сначала увесистый кошель, а затем — свёрнутый в трубочку пергамент, перевязанный тонкой верёвкой.

Он осторожно вытащил и развернул грамоту. На восковой печати были изображены три маленьких хищных зверька — куницы или ласки. Тонкая бумага была исписана каллиграфическим почерком с витиеватыми заглавными буквами. Прочесть латинские буквы не составило труда.

«Не сплю... Чёрт, но как это возможно?»

Не все слова на пергаменте были ему знакомы, но некоторые он понимал. Из заглавия следовало, что перед ним рекомендательное письмо: некий Andreas Vesalius направляется в Париж обучаться медицине.

Андреас Везалий*. Он знал это имя. В университете, когда распределяли темы курсовых по истории медицины, ему досталась биография именно этого учёного. Он даже листал в библиотеке копию той самой «De humani corporis fabrica».