Самозванец поневоле

Часть первая. Дорога в столицу

Коляска тряслась так, будто сам Господь решил вытрясти из Алексея Петровича Нечаева душу ещё до прибытия в Санкт-Петербург — авансом, за грехи, которые тот непременно совершит в столице.
Грехи предполагались. Двадцать три года, впервые вырвался из костромского захолустья, в кармане — рекомендательное письмо к троюродному дядюшке, служившему чем-то незначительным при чём-то значительном. В голове — туманные мечты о карьере, в сердце — готовность влюбиться в первую же столичную красавицу.
Дорога, впрочем, к мечтам не располагала. Шестой день пути, и Алексей уже выучил наизусть все оттенки русской грязи — от жидко-коричневой до густо-чёрной, с прожилками прошлогодней соломы. Ямщик Ерофей, философ и пьяница, объяснял это Божьим промыслом:
— Оно ведь как, барин: кабы дороги были гладкие, так всякая шваль в столицу бы ринулась. А так — только достойные доезжают.
Алексей не чувствовал себя достойным. Он чувствовал себя отбивной котлетой, которую старательно готовят к подаче — только вот кому и зачем?
На седьмой день, когда до Петербурга оставалось вёрст двадцать, случилось происшествие, перевернувшее всю его жизнь. Хотя в тот момент оно выглядело всего лишь досадной помехой.
Колесо отвалилось.
Не треснуло, не покосилось — именно отвалилось, с каким-то даже весёлым стуком укатившись в придорожную канаву, полную той самой грязи, оттенки которой Алексей успел так хорошо изучить.
— Это ж надо, — сказал Ерофей, почесав затылок. — Аккурат перед заставой. Видать, знак.
— Какой, к чёрту, знак? — Алексей выбрался из накренившейся коляски, по щиколотку уйдя в жижу. Новые сапоги, заказанные специально для столицы, издали прощальный хлюпающий звук.
— А такой, что торопиться не надо. Столица-то никуда не денется.
Столица действительно никуда не делась. А вот Алексей — делся.

Трактир при почтовой станции назывался «У трёх карасей», хотя ни водоёма, ни карасей поблизости не наблюдалось. Зато наблюдались: мутный штоф водки на стойке, запах кислых щей, и — что важнее всего — несколько экипажей во дворе, обещавших хоть какое-то общество.
Алексей вошёл, стряхивая грязь с плаща, и сразу понял, что общество тут отменное. За столом у окна сидели двое военных в расстёгнутых мундирах, перед ними — батарея бутылок, достойная хорошей осады. В углу дремал кто-то штатский, уронив голову на руки. У стойки трактирщик протирал единственный чистый стакан — видимо, для особых гостей.
— Мне бы переждать, — сказал Алексей. — Колесо чинят.
Трактирщик оглядел его оценивающе. Дорожный плащ, грязный, но добротный. Сапоги — были хороши, теперь сомнительны. Лицо — молодое, провинциальное, но не холопское.
— Комнат нет, — сказал он. — Есть угол в общей зале. Щи, каша, водка.
— Давайте щи. И водку.
Он уже двинулся к свободному столу, когда один из военных поднял голову и уставился на него с выражением крайнего изумления.
— Николай? — голос офицера был громким, как труба. — Николай, чёрт тебя дери! Ты же в Ревеле должен быть!
Алексей оглянулся — может, за спиной стоял какой-нибудь Николай? Никого.
— Простите, вы, верно, обознались...
Офицер уже вскочил, опрокинув стул, и шёл к нему, раскинув руки для объятий.
— Обознался? Да я тебя в гробу не обознаю, Коля! Четыре года не виделись — и «обознался»?
Прежде чем Алексей успел что-либо сказать, его стиснули в объятиях с силой, достойной медведя. Запах водки, табака и какого-то французского парфюма ударил в нос.
— Ротмистр Зуров, — представился офицер, наконец отпустив его и сияя улыбкой. — Это для тех, кто не знает. А ты-то знаешь, Коля. Мы же вместе в Риге кутили, забыл?
— Я не Николай, — попытался Алексей. — Меня зовут...
— Скромничаешь! — Зуров расхохотался. — Понимаю, понимаю. После той истории с генеральшей — ха! Небось думаешь, что тебя всё ещё ищут?
Какая генеральша? Какая история?
— Послушайте...
— Нет, ты послушай! — Зуров потащил его к своему столу. — Граф Николай Сергеевич Волконский, позвольте представить — поручик Лямин, мой сослуживец и собутыльник.
Поручик Лямин, второй офицер, привстал и поклонился. Он был трезвее Зурова, и во взгляде его мелькнуло сомнение.
— Граф? — переспросил он. — Тот самый?
— А то какой же! — Зуров сиял. — Тот самый Волконский, который в Риге... ну, ты знаешь историю.
Алексей не знал. И главное — он не был никаким графом.
— Господа, произошла ошибка, — сказал он как можно твёрже. — Моя фамилия Нечаев. Алексей Петрович Нечаев, дворянин Костромской губернии. Никакой я не граф и в Риге отродясь не бывал.
Наступила тишина. Зуров моргнул.
А потом расхохотался так, что задрожали стёкла.
— Ну ты даёшь! Нечаев! Костромской губернии! — он утирал слёзы. — Нет, каков актёр! Лямин, ты слышал? Даже я почти поверил!
Лямин смотрел внимательно, и вот в его глазах сомнения не было — там был холодный интерес.
— А документы у вас при себе, господин... Нечаев?
Документы. Алексей похолодел. Документы были в коляске. В сундуке. Который...
— Ерофей! — он метнулся к двери.
Во дворе было пусто. Ни коляски, ни ямщика, ни сундука с документами и рекомендательным письмом.
Только следы колёс в грязи, ведущие прочь от столицы.