Самый длинный год

1. Дорога

Я держала тест в кармане куртки. Завернула в салфетку — так, чтобы не выпал, чтобы никто не увидел. Две полоски. Беременна.

Узнала сегодня утром, пока Павел грузил чемоданы в машину. Он злился, что я не помогаю: «Вечно ты копаешься, выезжать пора!» А я стояла в ванной и смотрела на эти полоски. Они проявились быстро — чёткие, яркие. Никаких сомнений.

Я села на край ванны. Просидела так минут пять,

держа тест в руках и не верила. Беременна. Сердце колотилось где-то в горле. Я ждала так долго, что теперь, когда это случилось, просто не могла поверить.

«Вика! Ты там уснула? Выезжаем через десять минут!» — голос Павла из коридора был резкий, нервный. «Хочешь что б мы без тебя уехали?» — «Иду!» — крикнула я, сунула тест в карман и выбежала.

Теперь, в машине, я сидела и сжимала этот свёрток в кармане. И всё думала: как сказать?

Павел не хотел детей. Он говорил ещё когда мы встречались: «Дети — это геморрой. Ответственность, деньги, куча забот и проблем никакой свободы. Я хочу пожить для себя». Я тогда кивала, влюблённая, думала: потом передумает. Увидит мой живот — и передумает.

Не передумал.

Когда поженились, Павел сказал: «Бросай свой институт. Всё равно времени на семью и учебу не хватит, а мне нужен порядок в доме». У меня был третий курс, четыре сданные сессии без троек, профессор Белозёров хвалил: «Золотые руки, Виктория, будете прекрасным врачом». Я пришла домой и проплакала весь вечер. Павел спросил, в чём дело. Я сказала. Он помолчал, потом ответил: «Ты что, не понимаешь? Совмещать семью и учёбу не получится. Я много работаю, мне нужно быть уверенным в надежности тыла, а ты будешь в институте до вечера, с книгами до ночи. Кто тогда будет женой?» — «Я справлюсь», — выдохнула я. А он: «А я не хочу проверять».

Я забрала документы на следующий день. Родителям не сказала — они в другом городе, всё равно не поймут. Заведующая кафедрой вздохнула: «Жалко. Способная вы. Передумаете — приходите». Я вышла в коридор, зашла в туалет и разревелась в кабинке.

Дома Павел поцеловал меня в лоб: «Всё правильно. Будешь заниматься домом, потом детьми. Это женское счастье».

Я надеялась: если забеременею, он смирится. Увидит ребёнка — смягчится. А мне будет кому посвящать свободное время и отдавать всю свою заботу и нежность. Дом я вела — готовила, убирала, стирала. Но оставались часы, когда Павел был на работе, а я сидела в пустой квартире и смотрела в окно. Тогда я доставала старые конспекты — просто так, чтобы не забыть. Анатомия, фармакология, основы диагностики. Всё лежало в папке на антресоли.

А теперь вот случилось.

Я положила ладонь на живот — плоский, ничего не заметно. Но внутри кто-то уже был. Маленькая жизнь, о которой никто, кроме меня, не знал, но я чувствовала что уже начинаю любить это крошечное, неоформленное существо.

Скажу на море, — решила я. — Вечером, при свечах. Он выпьет вина, будет в хорошем настроении, и я скажу. В глаза посмотрю.

Я представила: волны шумят, Павел замирает с бокалом, потом улыбается. Обнимает меня. Говорит: «Ну, раз так… значит, будем родителями». Красивая картинка. Слишком красивая. Но мне хотелось в неё верить.

— Вика, ты спишь, что ли? — Павел бросил взгляд на меня, не отрывая рук от руля. — Ведёшь себя странно.

— Не сплю. Просто задумалась.

— О чём?

О тебе. О нас. О ребёнке, которого ты пока не ждёшь.

— Так, ни о чём. О море.

Я улыбнулась. Он отвернулся.

Павел красивый. Высокий, плечистый, волосы тёмные, глаза серые. Похож на мать — те же скулы, тот же разрез глаз. Только мать добрая, а он жёсткий. Я смотрела на его профиль — волевой подбородок, чуть заметная щетина. Я его любила. Правда любила. Но иногда боялась. И иногда не могла понять, что он нашел во мне. Я обычная. Самое привлекательное во мне на мой взгляд, это волосы. Золотистые, густые, длинные. Я их очень любила и тщательно ухаживала, не жалея времени и сил, собирала всякие бабушкины рецепты, баловала их натуральными масками. В ответ они излучали здоровье и красоту. Все остальное в моей внешности было обычным. Серые, большие глаза, нос с веснушками, ну ничего примечательного. И втайне любовалась красотой своего мужа.

Сзади сидели двое. Слева, за спиной Павла, свекровь — Ольга Васильевна. Женщина за шестьдесят, но выглядит на сорок пять: ухоженная, серебристая стрижка, кашемировая кофта цвета лаванды, в которой она была необычайно хороша. Неизменные Chanel №5. Даже не видя, я точно знала, что ее руки украшает безупречный маникюр. Ольга Васильевна любила жизнь. Она всегда улыбалась, всегда находила что-то хорошее. Сына обожала, но в наши отношения не лезла — в отличие от многих свекровей. Если Павел повышал голос, она мягко говорила: «Паша, тише, не надо». Если я расстраивалась, приносила мои любимые пирожные и говорила: «Всё наладится, девочка. Всё наладится».

Справа, за мной, сидел свёкор Сергей Владимирович. Крупный, с тяжёлыми руками, в помятой рубашке. Молчал всю дорогу. Иногда скрипел зубами — я слышала этот звук. Он работал на заводе всю жизнь, вышел на пенсию и теперь не знал, куда себя деть. Ольга Васильевна была его противоположностью — светлая, живая. Я сначала часто думала: как они столько лет прожили? Но потом несколько раз заметила, как она кладёт ладонь на его руку, а он не убирает, пожимает ее руку тихонько, бережно. Значит, что-то там было.

— Ах, какая красота! — воскликнула Ольга Васильевна, глядя в окно. — Прямо как на картине. Вика, ты видишь?

— Вижу, Ольга Васильевна, и вправду очень красиво.

— Сколько раз тебе говорить: зови меня мамой. Мы же семья.

— Хорошо, — сказала я, и у меня сжалось горло. Если бы ты знала, мама Оля.

— Долго ещё? — спросила свекровь у Павла.

— Часа два, мам. — Он перестроился в правый ряд, пропуская фуру. — Вы оба согласились — первый раз за три года.

— А чего не поехать? — Ольга Васильевна поправила на коленях плед. — Отдохнуть хочется. Да и побыть с вами. Всё работа да работа.