Самый холодный отбор

Глава 7. Фридмунд

Окрестности замка Бекторн

Вечер опускается на заснеженный лес, окрашивая небо в багряные тона. Морозный воздух обжигает лёгкие, а снег хрустит под копытами моего коня.

Я направляю его к оврагу, где, как доложили разведчики, видели стаю волков.

Не соврали.

Внизу, у самого дна, серые хищники терзают добычу. Их глаза сверкают в сгущающихся сумерках, клыки блестят в последних лучах заходящего солнца.

Я подстёгиваю коня, приближаясь к ним. «Огромные зверюги», — мелькает в голове. Они явно больше обычных. Неудивительно, что простолюдины уже начали судачить про громадных шестиглазых псин.

Я достаю лук и стрелы. Расстояние ещё велико для точного выстрела, и нужно подобраться ближе, ещё ближе… пока не окажусь достаточно близко к этим кровожадным убийцам.

Прицеливаюсь и выпускаю стрелу. Она вонзается одному из волков в мохнатую шею, и зверь издаёт хриплый вой, заставляя своих собратьев вздрогнуть и поднять головы. Двое продолжают сжимать мертвечину в зубах, даже когда ищут источник опасности. Удивительная жадность к добыче — это в какой-то степени восхищает.

Быстро накладываю ещё одну стрелу и выпускаю снова. Попадаю в переднюю лапу другого волка, хотя целился в голову первому. Звери бросаются наутёк, включая подстреленного. Он не выживет — это ясно.

Мог бы погнаться за ними, но простая вечерняя охота утомила меня. Сердце спотыкается о каждый удар. Проклятая бездна, я ведь не стар!

Лекарь уверяет, что это пройдёт. Когда-нибудь.

«Вашей светлости надо больше отдыхать», — твердит он. Следуя его совету, убираю лук и направляю коня к замку.

Сумерки окутывают лес, утоптанный снег хрустит, как битое стекло.

Впереди возвышается холм с замком Бекторн. Моя обитель. Я несу ответственность за него, за город у его подножия и за людей, что там живут. Именно поэтому я должен устранять любые угрозы — даже если это просто стая голодных волков.

В последнее время звери слишком часто приближаются к людским жилищам, что рано или поздно может привести к трагедии. Конечно, я мог бы приказать своим людям перебить животных, но отец всегда учил: хочешь сделать хорошо — сделай сам.

Я запомнил этот урок. Кроме того, я всё ещё в состоянии стрелять в проклятых волков. Хочу доказать себе, что не беспомощен. Вернутся они — вернусь и я.

Оглядываюсь на исчезающие в лесу тени. В груди сжимается боль, но я игнорирую её. Я герцог Кальтхарт, и я не позволю слабости победить. Не сейчас, когда столько зависит от моей силы и решимости.

Я проделывай молчаливый путь обратно и въезжаю в пределы замка, останавливаюсь у конюшен. С трудом спешиваюсь, цепляясь за седло одной рукой. Каждый вдох даётся с невероятным усилием, будто кто-то сжимает моё сердце ледяными тисками.

Бездна! Никто не должен видеть, насколько мне плохо.

— Эмрик! — кричу я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Где тебя носит?

Куда опять запропастился этот мальчишка?

Раздражение одолевает, смешиваясь с болью в груди.

Замок возвышается надо мной — величественная громада из серого камня, чьи башни теряются в вечернем небе. Древние стены хранят память о сотнях поколений моих предков, а узкие окна-бойницы смотрят на меня, как глаза бдительных стражей.

Отец наблюдает.

Оглядываю двор. Здесь всё по-прежнему: выметенные дорожки, аккуратно сложенные поленницы дров, суетящиеся слуги. И только моё сердце бьётся неровно, словно хочет вырваться из грудной клетки.

Проклятая боль! Она становится всё сильнее с каждым днём, и я не могу понять, отчего.

Снова пытаюсь позвать оруженосца, но голос звучит хрипло:

— Эмрик! Немедленно появись!

Его отсутствие выводит меня из себя. Где он только мог запропаститься? В этот момент я готов приказать его высечь — пусть только появится.

Ненавижу ждать. Ненавижу чувствовать себя слабым.

Опираюсь на стену конюшни, затем с трудом выпрямляюсь.

Нельзя показывать чёртову слабость. Никогда.

— Эмрик! — рычу я, и мой голос эхом отражается от стен. — Если ты сейчас же не появишься, то пожалеешь, что родился на свет!

Боль уступает место гневу. Это хорошо. Гнев помогает забыть о слабости. Гнев делает меня тем, кем я должен быть.

Наконец Эмрик выпрыгивает из-за угла, его глаза, расширенные в ужасе, похожи на блюдца. Он приступает к своим обязанностям: принимает коня и щедрую оплеуху.

За ним появляется Йорген, молодой кастелян. Его широкая улыбка вызывает у меня лишь новый приступ раздражения. Я намерен молчать, но спрашивает:

— Ваша светлость, всё в порядке?

— Более чем.

— Тогда спешу доложить, что только что пришло письмо из Плимвальда. Гонец эрра Донахара ожидает ответа.

— Ну и где это письмо?

Йорген на миг теряется, но тут же снова расплывается в улыбке.