Санаторий для босса. Исцели моё сердце

Глава 9

С беспокойством склоняюсь над лежащим на полу Степанычем. Вокруг перешёптываются и толпятся бабушки, словно на городском собрании по благоустройству двора. То и дело доносится участливое:

— Ой, бедненький… Да как же так…

— Что с ним?

— Ох, голубчик… Совсем белый…

Присаживаюсь рядом, касаюсь плеча Степаныча.

— Дед, ты живой вообще?

Рядом приседает Люба. Её красивые брови напряжённо встречаются над переносицей, а взгляд озабоченно сканирует лежащего звездой героя.

— Что случилось? — С неприкрытой тревогой в голосе.

Дед тихо стонет, наслаждаясь вниманием публики.

— Нормально всё с ним, — на лице Жанны Аркадьевны отражается вселенская усталость, — лёгкое головокружение. Давление упало. Переволновался. Или из-за духоты… Разойдитесь! Не толпитесь!

— Ах, бедный! — снова вздыхает одна из бабушек. — Давление такое коварное…

Жанна Аркадьевна достаёт из кармана халата тонкий блокнот и ручку, чёркает что-то, открывает лист, передаёт Любе.

— Любовь Андреевна, проводите пациента в кислородный кабинет вне очереди. Пускай посидит, подышит.

— Конечно.

Поднимается Люба — поднимаюсь и я.

Куда собралась?

Нет уж, я теперь, Любаша, твоей личной тенью стану.

— С я вами, Любовь Андреевна, — галантно подставляю локоть, но Снежная Королева его, ожидаемо, игнорирует.

Вместо этого пригвождает меня к месту взглядом, который мог бы заморозить солнце.

— С какой стати?

— Степан Фёдорович мой лучший друг.

— Фёдор Степаныч… — сдаёт меня, партизан.

Ну, ой! Мог бы и промолчать.

Люба хмурится ещё сильнее, явно сомневаясь в моей адекватности, но не спорит. Уходит вперёд.

Дед поднимается медленно и осторожно, придерживая поясницу и драматично кряхтя.

— Да что ж так прихватило-то? — тяжко вздыхает он, вжимая голову в плечи.

Толпа постепенно рассеивается.

Одна пожилая леди, чуть задержавшись, наклоняется к нему с заботливой улыбкой:

— Будет скучно — заглядывайте вечерком в двести четвёртую комнату. Мы там с девчонками в шахматы играем.

— Благодарствую, сударыня, — кивает дед, горделиво расправляя плечи, но тут же снова втягивает шею, изображая боль.

Сдаётся мне, здесь не столько давление, сколько острое воспаление хитрости. Что за актёр вдруг проснулся в старике, и почему он проснулся именно сейчас — вопрос хороший.

Идём со Степанычем следом за Любашей.

— Ну, и чего ты падать вздумал?

Дед воровато оглядывается и вдруг сухими пальцами вцепляется в моё предплечье.

— Алёшка, выручай! — Шепчет тихо-тихо.

— С чем?

Снова оглядывается, словно нас тут подслушивают из-за каждого угла.

— С моей Миледи.

— С кем? С Миледи?

— Ты сказал, первым делом нужно эффектно появиться. Я пока думал, как бы мне покрасивше распластаться, Миледи и улизнула. Я упал, а её и след простыл. Считай, зря падал.

— Д'Артаньян недоделанный. Ничего не зря, «девчонки» из двести четвёртой тебя на шахматы ждут, — подстёбываю беззлобно.

Но дед серьёзно отмахивается.

— Что мне другие? Мне та самая нужна!

— Ну так вперёд и с песней! Я погляжу, твоего актёрского таланта на весь Голливуд хватит.

Степаныч возмущённо цокает языком:

— Смейся, смейся. А я тебя как друга прошу: Алёшка, помоги!

Проходим мимо процедурных кабинетов, запах спирта и лекарств слегка кружит голову.

Впереди Люба идёт.

В конце коридора большое окно, через которое льётся солнечный свет. Он подсвечивает силуэт Любаши так соблазнительно, что я теряю нить диалога со Степанычем. То и дело скашиваю взгляд на крутые бёдра, вырисовывающие в воздухе восьмёрки.

Туда-сюда…

На дыбы встаёт всё мужское во мне.

— Ну так что, Лёшка?

Чёрт…

О чём мы там говорили?

— А?

— Поможешь?

— Ладно, — тихо отвечаю деду. — Но только если ты поможешь мне.

— Чем это?

Киваю на спину идущей впереди Любы, в очередной раз ловлю микроинсульт от округлостей бёдер, затянутых в белый халат.

— Стратегия требует корректировок. Минеральная девочка что-то совсем на меня не ведётся. Думает, я сноб и баловень судьбы.

— Как я тебе помогу, если ты и есть сноб и баловень?

— Дед, просто изображай немощь, а я буду твоим другом, добрым, заботливым, всегда оказывающимся рядом и готовым подставить плечо.

— Чего? — Резко даёт по тормозам среди коридора. — Изображать немощь перед женщиной? Это ж какое унижение!

Подталкиваю его в плечо.

— Ты только что перед половиной санатория распластался на полу! Куда уж унизительней?

— То — секундная слабость! А ты предлагаешь старому боевому коню спектакль ломать. Я, между прочим, хоть куда ещё!

— Ну вот тогда и справляйся сам со своей Миледи. — Изображаю полнейшее равнодушие. — Моё дело предложить, твое — отказаться.

Дед угрюмо ворчит что-то себе под нос, складывает руки на груди.

— Ладно, уговорил, баловень… — сдаётся наконец после недолгих моральных метаний.

Любаша останавливается у одной из дверей.

— Сюда, пожалуйста.

Заходим внутрь. В кабинете лёгкий запах лекарств и спокойный полумрак. Люба жестом показывает на мягкую кушетку.

— Присаживайтесь, Фёдор Степанович. Подключу вам кислородкую маску, сразу полегчает.

Дед аккуратно садится, снова театрально охает.

Вот же какой! Это кто ещё у кого учиться должен. Я вот так по щелчку умирающего лебедя изображать не умею, например.

Люба ловко подсоединяет кислородный аппарат.

— Вдыхайте медленно и спокойно, — раздаёт инструкции, а потом скашивает на меня подозрительный взгляд. — Алексей, а вы что здесь стоите? У вас с давлением проблем нет.

Выходит.

Тащусь за ней, как бычок на поводу.

— А я для моральной поддержки. Друзей ведь в беде не бросают, — с серьёзностью, достойной Оскара.

— Вот уж не думала, что вы знаете слово «дружба».