Санаторий для босса. Исцели моё сердце

Глава 12

Алексей.

Лежу в своей комнате на кровати, боюсь пошевелиться.

Моё тело превратилось в одну сплошную гематому. Я сейчас не мужчина, а жалкий слизень, по которому только что с победным маршем прошёлся отряд тяжёлой артиллерии. Кажется, я даже дышу с трудом.

У меня болят мышцы, сухожилия, связки, суставы, внутренние органы и даже, кажется, совесть, о существовании которой я прежде и не подозревал.

О, эта Зоя Егоровна…

С первых секунд стало понятно: пощады не будет, и жалости в этой женщине ноль целых ноль десятых.

Её могучие ладони опускались на мою спину с силой гидравлического пресса.

Она посоветовала мне расслабиться.

Расслабиться я, естественно, не успел. Наоборот, моё тело резко вспомнило всё, что я делал с ним на протяжении своей беспечной жизни. Вспомнились все корпоративы, вечеринки и спортивные подвиги в тренажёрке. Всё, что до этого было просто приятной картинкой в памяти, теперь превратилось в раскалённые иглы боли, глубоко вонзающиеся в мою многострадальную спину.

И понеслось...

Сначала мне казалось, что у неё четыре руки. Потом — шесть. Когда она добралась до поясницы, мне стало страшно подумать, сколько у неё рук.

Когда она начала массировать мои икры, я не выдержал и, кажется, всхлипнул…

— Молчать, боец! — С ехидным смешком Зоя подбадривала меня всё время. — Завтра заново родишься!

И я поверил.

Потому что в какой-то момент мне начало казаться, что прямо сейчас я умру.

К концу процедуры я уже не мог ничего, даже слабо возражать. Меня перестали беспокоить все проблемы человечества, вся моя насыщенная любовная жизнь, и даже холодность Любаши перестала быть такой болезненной по сравнению с пыткой Зои Егоровны.

В конце Зоя Егоровна оптимистично напомнила, что завтра мы встречаемся в это же время.

Я хотел ответить что-то язвительное, но сумел лишь выдохнуть что-то бессвязное, после чего молча, дрожа и прихрамывая уполз в номер.

И вот сейчас я лежу на кровати и понимаю, что не готов двигаться ещё примерно неделю. С каждым вдохом чувствую, как мои мышцы дрожат от ужаса перед перспективой шевелиться.

Ох, Любаша… жестоко ты поступила.

А я ведь почти готов был поверить, что наша война переходит в стадию перемирия.

Но это… Это же самая настоящая диверсия, покушение на боеспособность противника!

Осторожно перекатываюсь с бока на спину, тихо шиплю от боли.

Окно открыто настежь.

В комнату вползает бархатистый летний вечер, густо настоянный на запахе смолы и прелой хвои. Сверчки на улице ведут негромкий диалог о чём-то своём, уютном и сокровенном. Странное дело: их монотонный стрёкот действует успокаивающе, как давно забытая колыбельная из детства.

Издалека доносится едва слышная песня Высоцкого — чей-то магнитофон с упоением погружает санаторий обратно в СССР.

Степаныч неспешно перебирает разноцветные таблетки и пузырьки, расставленные на старой тумбочке, обитой светло-коричневым шпоном. Тумба негромко поскрипывает под его движениями.

Пара «карамелек» ложится в ладонь, а затем отправляется в рот. За ними ещё. И ещё.

— Ты там чего так увлечённо глотаешь, дед? — Медленно запрокидываю руку за голову. — Целая аптека.

Степаныч поворачивает голову, снимает очки и тяжело вздыхает. Пальцы у него худые, длинные, узловатые — перебирают коробочки тщательно, словно ищут что-то очень важное среди самоцветов.

— Да… Аптека, Лёшка. Жизнь на таблетках. Вот это от давления. Это — чтоб сердце не шалило, часто подводит уже. Вот эти — сосуды поддержать, а это — чтоб суставы меньше скрипели…

Его руки двигаются по столешнице плавно, осторожно, будто он обращается не с банальными таблетками, а с чем-то бесконечно хрупким и ценным.

Тихо наблюдаю, как он берёт очередную коробочку, долго всматривается в мелкий шрифт на упаковке, потом осторожно откладывает в сторону.

— Что-то у тебя слишком много всего, дед. Хотя развалюхой ты не кажешься.

Степаныч тяжело вздыхает, откладывает лекарства, мелко жуёт сухие губы.

— Оно, Лёшка, не сразу всё происходит. Не за день и не за месяц. Сначала мелочи всякие: там поболит, тут кольнёт. Думаешь, пройдёт само. Потом одна болячка цепляет другую. И вроде живёшь, вроде ходишь, а внутри уже весь переломанный. Вот и латаюсь потихоньку. — Он поднимает глаза, неожиданно серьёзные. — А раньше знаешь, какой я был? Ты в курсе вообще, какая у меня фамилия?

Смотрю в его лицо — уставшее, но доброе, с глубокими морщинами и бороздами, в которых залегла вся история его долгой и, судя по всему, непростой жизни.

— Просвети.

— Твёрдов я! Фёдор Степаныч Твердов, между прочим!

— Прекрасно, а я Попов.

— Тфу! — Степаныч машет на меня рукой. — Молодёжь! Не знаете вы героев прошлого, одни супермены да бетмены остались! А я, между прочим, раньше профессиональным спортсменом был! Даже за родину-матушку нашу выступал на международных соревнованиях, снаряд метал. Знаешь, каким сильным и крепким был? — Дед сгибает руку, изображая мускул, и с гордостью хлопает по нему ладонью. — Думаешь, я дряхлый? Да под этой кожей стальной каркас!

— Верю, дед! — Беззлобно хохочу. — Охотно верю! Ну раз такой герой, чего ж холостой-то?

Степаныч мгновенно темнеет лицом, взгляд его гаснет, теряет озорной огонёк.