Санаторий для босса. Исцели моё сердце

Глава 13

Алексей.

Он долго молчит, будто слова застревают в горле.

— А я не всегда таким был, Лёшка… Не всегда. У меня, Лёшка, жена была… Маргарита Захаровна. Красавица! Умница! Женщина редкой породы, таких больше не делают. Мы с ней двадцать пять лет прожили душа в душу… — Он делает паузу, пальцы на коленях стискивает так, что белеют костяшки. Смотрит куда-то за окно, далеко-далеко, где тускнеет последний алый луч заката. — Она пятнадцать лет назад ушла. На тот свет, Лёшка. Рак её у меня забрал. Год я боролся, как лев, чтобы её не потерять, а она угасала на глазах. Как свечка догорела…

Поперёк горла ком встаёт. И сердце почему-то колотится сильно и больно, словно я проживаю вместе со Степанычем этот момент.

— И когда её не стало, я, знаешь, будто умер вместе с ней, — тихо и очень спокойно говорит Степаныч. — Всё вокруг вдруг стало серым, ненужным. Внутри пустота образовалась. Наверное, тогда и начались первые поломки. Сердце забарахлило, давление… И всё остальное посыпалось, как домино. Я думал, не выдержу. Ты не представляешь, как тяжело просыпаться, когда рядом больше нет того, ради кого ты жил… Честно признаюсь, за ней хотел. Хорошо, дети остались. Они-то меня и вытянули, не дали совсем пропасть. Сын, дочка… Они затейники те ещё, даже пытались меня как-то с соседкой свести!

— А ты?

— Не моё, — отрезает. — Не смог я, не получилось. Знаешь, казалось — я Маргариту Захаровну предам, если на кого другого гляну…

— Ну а как же Миледи?

Степаныч снова замолкает, глубоко вздыхая, будто набираясь сил сказать что-то важное.

— А Миледи… Она напомнила мне Маргариту Захаровну мою. Такая же гордая, неприступная. Я ведь сначала гусыней её звал, представляешь? — Смеётся. Взгляд теплеет, словно перед Степанычем разворачиваются во всей красе картинки прошлого. — Не от злости. От обиды звал. Не обращала она на меня внимания никак. А я парнем был горячим, импульсивным, если решил «моё», значит моим и будет. Ох, и намучился я с этой Занозой Захаровной! Ох и намучился! Но ведь своя заноза. Родная. Любимая. — Он быстро проводит ладонью по повлажневшим глазам. Становится серьёзным. — Знаешь, Лёшка, может ты и прав. Может, зря я всё это затеял. Маргарита Захаровна моя смотрит сверху и стыдится меня, старого дурня. Может, не положено мне уже счастье никакое?

— В смысле, я прав? — Вскидываюсь. — Да я тебе обратное твержу! Добивайся! Возраст ерунда! Думаешь, Маргарита Захаровна твоя рада, что ты таблетки жрёшь пачками? Она там, наверху, уверяю тебя, смотрит и молится, чтобы ты снова счастлив был. Не может твоя Маргарита Захаровна тебя осуждать, она же тебя любила. Любящие всегда хотят счастья тем, кого любят. И после смерти тоже.

Степаныч хмурится, о чём-то глубоком размышляя.

Из коридора раздаётся знакомый звон тележки и лёгкие шаги.

— Твоя идёт? — Кивает дед на дверь.

Поджимаю губы.

— Возможно… Да что толку. Сейчас я с ней заговорю, а она снова стену изо льда наколдует.

— А ты без всяких фокусов её погулять позови.

— И получу свою сегодняшнюю порцию минералки за шкирку.

Стучат в нашу комнату.

Дед вздыхает с какой-то обречённостью.

— Открывай иди, — машет на меня рукой.

Кряхтя, тащусь к двери. Придерживаю ягодицы, чтобы не отвалились. Кажется, вот-вот Алексей Попов лишится возможности гордо носить свою фамилию.

Распахиваю, и сердце сразу начинает неистово стучать о грудную клетку. Любаша возникает передо мной, строгая и удивительно нежная одновременно.

— Как массаж? — Склоняет голову чуть набок и рассматривает меня, как жертву эксперимента.

— М-да, было супер, — хмыкаю со скепсисом. — Любовь Андреевна, вы вроде говорили, что за честность, а сами солгали про массаж.

Она медленно наливает минералку в стаканчики.

— Должна же я как-то защищать свою территорию от ваших посягательств.

— Позвольте, но сейчас вы на моей территории, — шепчу и многозначительно Любаше моргаю.

Она резко опускает глаза в пол и поспешно убирает носок туфельки, которым переступила порог комнаты.

— Может быть, Любовь Андреевна, я не так уж вам и противен?

— Молодые люди! — Зовёт Степаныч.

Отмахиваюсь.

Залипаю снова в тёплые глаза Любаши.

Словно две кадки, наполненные до краёв мёдом. Кайма — тёмная древесина, внутри — густой янтарь мёда: солнечного, тягучего, вызывающего неутолимое желание нырнуть с головой.

И я, лихач, привыкший выбираться из любых сетей, замираю с ощущением, что я глупая муха, увязшая в липкой ловушке.

— Так что, Любовь Андреевна, — мурлычу, теряя голову, — мириться будем или продолжим бодаться?

— Вы — моя работа, — щурится мстительно. — Мой пациент, если пожелаете. Я не обязана с вами дружить.

— Дружить с вами и в мои планы не входит, — тихо бросаю в ответ.

Глаза у неё округляются в потрясении.

Что, не ожидала такой прямоты?

Но ты ведь любишь честность. Вот и лови от меня пару откровений.

Степаныч опять встревает:

— Молодые люди!

Снова отмахиваюсь.

— Ну что вы как маленькая, Любовь Андреевна? Я ведь вас не обижу. Просто погуляем, поговорим…

— Алексей, я с вами никуда, никогда, ни за что не пойду! И даже если астероид упадёт на нашу планету, и вы останетесь последним мужчиной на Земле, я предпочту отказаться от прогулки с вами!

— Да я тут взвою от тоски! Мне бы о чём-то кроме болячек поговорить, а вокруг одни… — Оборачиваюсь на Степаныча и резко замолкаю.

Дед, ещё пару минут назад рассказывающий мне, какой он «ого-го!» теперь лежит, привалившись к стене. Бледный. Испарина на лбу. Подрагивающие пальцы пытаются расстегнуть верхние пуговицы рубахи.

— На воздух… — хрипит. — Мне надо… На воздух…

Бросаемся с Любашей к нему, подхватываем с обеих сторон.

— Терпите, Фёдор Степанович, терпите, миленький, — причитает моя Снежная Королева с трепетной тревогой в голосе. — Сейчас мы погуляем…