Санаторий для босса. Исцели моё сердце

Глава 14

Люба.

Мы с Алексеем осторожно ведём Степаныча к выходу из корпуса. Наши руки крепко сцеплены в заботливом замке.

Вечер тихий и нежный, дышит теплом и смолой. В парке загораются первые фонари, бросая мягкие жёлтые пятна света на узкие аллеи, припорошенные длинными сосновыми иголками.

— Вот сюда, на скамейку, — просит Степаныч, оседая с тихим стоном. — Сейчас посижу, отдышусь. Воздуха мне надо, воздуха…

Его лицо кажется бледным, и я тревожно ловлю его взгляд — добрый, но от чего-то чуть виноватый.

— Сидите и не двигайтесь, Фёдор Степанович, а я за тонометром сбегаю, давление вам надо проверить. Если хуже станет, сразу скорую вызовем.

— Нет-нет, доченька, ничего, получше уже, — спешит успокоить меня. — Вы, молодые, идите лучше прогуляйтесь, мне сейчас воздух нужен, а не медики ваши. Идите, идите…

Он машет рукой с улыбкой, которая кажется мне подозрительно бодрой.

Нахмурившись, разглядываю его повнимательней.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — кивает решительно. — Идите, ребятки, не стойте тут надо мной как церберы.

Отхожу чуть в сторону. Алексей, естественно, увязывается за мной как верный, но слишком надоедливый пёс. Разве что хвостиком не виляет.

— Что вы за мной тащитесь, Алексей?

— А как я могу вас одну отпустить? Мало ли что… Маньяки какие.

— Кроме вас ни одного не наблюдаю, — вздыхаю, раздражаясь от его навязчивой опеки. — Да и вообще, люди у нас здесь спокойные.

— А я людям этим вашим не доверяю, — упрямо следует за мной, подстраиваясь под шаг.

Идём молча, погружаясь в густоту вечера. Из кусов стрекочут сверчки, воздух наполнен негромкими звуками лета: далёкий смех и отрывки тихих разговоров, доносящиеся из открытых окон; шорох листвы над головой; пение ночных птиц.

Внутри меня что-то странно трепещет, и я старательно гоню от себя мысль, что виной тому мужчина, шагающий рядом. Этот наглый, самодовольный, столичный пижон. Слишком много он занимает места в моей голове в последнее время.

Мне не нравится, как быстро и легко он проникает в мои мысли.

Ещё и смотрит так, словно видит всё, что я так тщательно пытаюсь спрятать от чужих глаз.

Смотрит, и под этим взглядом во мне словно медленно тает лёд. Как будто всё, что я заморозила внутри себя после того случая, начинает капля за каплей сочиться из сердца.

Это пугает.

Очень пугает.

— Любовь Андреевна, почему вы так несправедливо строги ко мне? — Нарушает тишину Алексей, в своей привычной манере беспардонно заглядывая мне в лицо.

— Вы правда считаете это несправедливым отношением? Вы ведь саботируете санаторный режим. Люди приезжают сюда отдыхать, а вы им покоя не даёте. Если вам здесь плохо, если не по вам такой отдых, зачем вообще приехали?

— А мне, знаете ли, новых ощущений захотелось, — легкомысленно пожимает плечами.

Льняная светлая рубашка натягивается на мускулистых руках, а память услужливо подкидывает тот самый фрагмент, когда я, одним лишь усилием воли заставляющая пальцы не дрожать, пыталась прослушать его лёгкие в кабинете терапевта.

— Да и, Любовь Андреевна, почему сразу саботирую? — Продолжает он. — Я просто добавляю красок в вашу бесцветную санаторную жизнь. Ничего плохого я ведь не делаю.

— Да? А сегодняшняя выходка со змеёй?

— Ну, это… — Алексей легко и обезоруживающе улыбается. — Безобидная шутка.

Мне не нравится признаваться в этом даже самой себе, но я ловлю себя на том, что и сейчас рассматриваю Алексея украдкой.

Сначала чтобы найти недостатки, чтобы убедить себя в его надменности и поверхностности, но потом словно пытаюсь заглянуть глубже и понять, что из себя представляет этот Алексей Попов, как человек.

Зачем? Зачем тебе это, Люба?

Почему мой взгляд вдруг задерживается на его сильных руках, на том, как он легко и чуть лениво улыбается? И почему от этой улыбки что-то внутри меня тихо и тревожно колышется?

— Ладно, я буду с вами предельно откровенен, — продолжает Алексей. — Всё дело в том, что мой престарелый друг очарован одной дамой, и…

Мгновенно понимаю, откуда растут ноги этого перформанса, и поспешно качаю головой.

— О нет, если вы о Нелли Павловне, то даже не пытайтесь.

— Почему это? — Вспыхивают любопытством его глаза.

Медлю.

Стоит ли раскрывать ему хоть какие-то подробности? Ведь эти двое, кажется, настроены решительно, и одному Богу известно, какая гениальная идея по завоеванию дамского сердца озарит их светлые головы завтра.

Сомневаюсь секунду, другую, но внимательный, открытый взгляд Алексея заставляет меня смягчиться.

— Я три года уже здесь работаю, Алексей. И Нелли Павловна приезжает сюда третье лето подряд. А ваш Фёдор Степанович далеко не первый мужчина, обративший на неё внимание. Она женщина очень красивая, статная, но… увы, шансов нет.

— Шансы есть всегда, — уверенно возражает Алексей, вскинув подбородок. — Вы просто не знаете меня.

— Это вы не знаете Нелли Павловну, — качаю головой, не желая развивать эту тему.

— Ну так расскажите. Информация — это как раз то, что мне сейчас необходимо.

Мальчишка.

Озорной мальчишка сидит внутри этого мужчины.

Он раздражает меня своей беспечностью, слишком лёгким, скорее даже легкомысленным отношением к жизни.

Но вместе с тем, почему-то именно рядом с ним чувствуется невесомость, о которой я уже почти забыла.

И это сбивает меня с толку.

С одной стороны, хочется защититься, оттолкнуть, а с другой — задержаться, чтобы продлить это забытое ощущение, когда рядом есть кто-то сильный и уверенный.

Кто-то, кто хотя бы на секунду позволяет почувствовать себя просто женщиной, без груза прошлых разочарований.

— Ладно, — сдаюсь, неглубоко вздохнув. — Я не очень-то много о ней знаю. Некоторые наши постояльцы любят поговорить о себе, но Нелли Павловна не из таких, она женщина скромная и скрытная. Знаю только, что она из очень благородной и состоятельной семьи, корни дворянские. В молодости была вхожа в высшее общество, но после смерти мужа она полностью изолировала себя от старых знакомых, замкнулась и никого к себе не подпускает. Приезжает сюда каждый год именно потому, что здесь тихо, никто не задаёт лишних вопросов и не бередит старые раны.