Санаторий для босса. Исцели моё сердце

Глава 17

Алексей.

Открываю глаза и в первую секунду не верю собственному телу…

Я жив.

Более того, я словно ожил в совершенно новом, прокачанном формате.

Нет, конечно, язык не поворачивается сказать, что ничего не болит, однако чувствую себя так, словно кто-то всю ночь старательно перекладывал мои позвонки, собирал по кусочкам и аккуратно приклеивал обратно туда, где им положено быть анатомически.

И теперь спина послушно подчиняется, а мышцы рук и ног ноют сладко, будто я провёл ночь в спортивном зале, а не час под беспощадным катком Зои Егоровны.

В теле просыпается задорная, богатырская удаль. Кажется, хватит сил разломить надвое камень, завязать Тугарина узлом, а Горынычу пересчитать чешуйки. И это только для разминки!

Из ванной выходит Степаныч, влажным полотенцем растирает раскрасневшееся лицо. С подозрением хмурится, глядя на мою счастливую морду.

— Чего довольный такой с утра пораньше?

— Дед, я прозрел! Познал всю мощь богатырскую массажа живородящего! — Сообщаю торжественно. — Теперь понимаю, ради чего было страдать. Слушай, тебе обязательно нужно сходить!

Степаныч морщится и машет полотенцем в мою сторону.

— Чтобы меня там на кусочки порубили за мои же кровные? Нет уж, увольте.

— Да ты подумай! Ты лечиться приехал или как? Если твоей еврейской душе легче будет, иди за мои кровные. Я угощаю.

— И что, будешь платить, чтобы меня мучили?

— Считай, это плата за обмен опытом.

— Каким ещё опытом?

— Поколений! Я делюсь с тобой самыми передовыми любовно-научными разработками, а ты…всякими…древними секретами периода палеозоя.

Хохочу, довольный собственной шуткой.

Степаныч хмуро ворчит, бормочет что-то вроде «балбес», но беззлобно и даже умилительно.

Нравится этот старикашка мне! Честно, нравится!

Если Миледи д’Артаньяна отвергнет, я, пожалуй, увезу его с собой в столицу и посажу в совет директоров. Пускай он мне там изнеженных щеглов да пигалиц строит по армейской стойке «смирно».

На завтрак иду в приподнятом настроением.

Солнце светит необыкновенно ярко, в груди топится печь оптимизма, и я непроизвольно подмигиваю проходящим мимо бабушкам. Те в ответ улыбаются и смущённо опускают глазки.

В столовой обычная суета, бренчание посуды и неторопливые разговоры. У стойки с подносами разбросаны яркие флаеры, оповещающие равнодушную публику о том, что сегодня вечером за главным корпусом пройдёт дискотека невиданных доселе масштабов.

Танцы!

Нет, не просто танцы, а танцы в стиле диско и с едкими вайбами горячих 80-х!

«Блестящее трико приветствуется» — гласит скромная приписка в уголке.

Идти я туда, конечно же, не собираюсь, однако стаскиваю один флаер и прячу в карман брюк. На всякий пожарный… Вдруг миру срочно понадобится Алексей Попов в образе советского Майкла Джексона.

На раздаче щедро нагребаю на поднос булочки, безвкусно-бесцветный омлет и две пиалки малинового джема. Усаживаюсь за стол к Степанычу, радостно растираю ладони в предвкушении.

Чёрт, кофе забыл!

Отправляюсь обратно к раздаче, чтобы набрать эту отвратительную бурду, которую тут величают бодрящим напитком.

Утренний «кофе» здесь действительно… Умопомрачителен. Оттенки отработанного моторного масла, аромат жжёной резины и послевкусие дорожной пыли.

Иду обратно к столу и вижу сцену, достойную криминальной хроники: миниатюрная бабуля в бордовом кардигане проворно хватает обе мои пиалки с джемом, прячет под свитер и, воровато оглянувшись, ретируется.

— Эй! — возмущённо кричу вслед похитительнице.

Бабуля, пригнувшись, летит на шокирующей скорости.

Украли варенье у миллиардера…

Слегка обескураженный сажусь за стол.

— Что это вообще было?

Степаныч флегматично пожимает плечами.

— А, это панкреатитные. У них диета номер пять, строгая. Бедолаги терпят, терпят, а потом…

Качаю головой, принимая и укладывая в ней новую информацию о суровых законах жизни в санатории.

Медленно жую безвкусный омлет, когда Степаныч вдруг тычет меня локтем.

— Ромео, вон и твоя идёт!

Оборачиваюсь.

И сразу всё вокруг переходит в режим замедленной съёмки.

Любаша медленно шагает к раздаче, словно идёт по красной ковровой дорожке Каннского фестиваля. Белый халат поверх аккуратного платья цвета сирени, волосы собраны в аккуратный пучок, на шее — тонкий шёлковый шарфик, подчёркивающий изящную линию ключиц и тонких плеч.

Непроизвольно перестаю жевать и буквально уговариваю себя: «Лёша, не дергайся, ты же знаешь, как важно сейчас продержаться. Играй до конца. Игнорируй, будь равнодушен...»

Но равнодушие моё длится недолго. Всего через секунду я уже вскакиваю со стула с громогласным воплем:

— Любовь Андреевна!

Мне кажется, или Любаша чуть закатывает глаза при виде меня?

Да, я умею быть крайне навязчивым, когда хочу.

Подбегаю.

Люба поджимает губы и смотрит на меня сурово, а я в ответ пытливо вглядываюсь в её лицо. С неудовольствием отмечаю тени усталости под её прекрасными глазами, и чуть впалые, заострившиеся скулы.

Значит, не спала...

Чувствую горячую вину за вчерашний манёвр.

— Доброе утро, Любовь Андреевна.

— Алексей, дайте мне спокойно позавтракать, — без особого энтузиазма.

Забираю её поднос, ставлю на него пиалку с джемом.

— Ну что вы сразу хмуритесь? Вот, сахарку вам. Для мозга полезно.

— Это вам нужно сахарку для мозга, — парирует Люба.

— И вот вы опять кусаетесь. А как же наше перемирие? Мы вроде с вами вчера договорились.

— То было вчера. Сегодня уже — не вчера.

— Какое глубокомысленное замечание, Любовь Андреевна, однако я вынужден не согласиться. Мы заключили перемирие на день, а значит, выше благосклонное ко мне отношение должно кончиться лишь сегодня вечером.

— Алексей, — Любаша цокает языком. Тянет руку со стаканом к кофейнику, однако останавливается в последний момент и выбирает чай. — Я ещё раз прошу вас дать мне спокойно позавтракать.