Санаторий для босса. Исцели моё сердце

Глава 18

Алексей.

Чуть прихрамывая на правую ногу после очередной экзекуции Зои Егоровны, наворачиваю круги по комнате. Пытаюсь вернуть телу хоть маломальскую подвижность.

Степаныч наблюдает за моими метаниями и с тоской качает головой.

— Отчаянный ты, Лёшка. Зачем ходишь туда? Она ж тебя из человека в фарш перемалывает.

— Потому что не хочу перед глазами Любаши посрамить богатырскую натуру свою. Назначили массаж каждый день, значит, каждый день страдать буду. Тем более, это только вечером плохо, а утром очень даже наоборот.

— Ну-ну, — вздыхает дед. — Дело твоё, конечно.

Останавливаюсь у окна, подставляю лицо оранжево-розовому закату, который не спеша разливается по верхушкам сосен.

Вечер сегодня обещает быть прекрасным.

— Степаныч, а ты чего расселся?

— А чего?

— Одевайся давай, иначе мы с тобой всё веселье пропустим.

— Может, не надо, Лёшка? — С сомнением косится на ворох одежды, разбросанный на кровати.

— Надо, дед, надо!

Вздыхает, но покорно из кучи тряпья вытягивает рубашку с дикими тропическими попугаями на кислотно-зелёном фоне и бордовые брюки-клёш, которые мы купили ему сегодня в городе. Смотрит на всё это богатство с выражением абсолютного ужаса в глазах.

— Прости ты меня, Маргарита Захаровна, — воздаёт взгляд к потолку. — Это не я придумал, клянусь.

— Иди уже, — командую и сам подхожу к зеркалу.

На мне уже красуется рубашка насыщенно-бирюзового цвета с принтом из крупных «огурцов», золотистые брюки-дудочки и лаковые ботинки цвета варёной сгущёнки.

Мать моя женщина, да я просто король диско!

Делаю пару фоток, чтобы отправить потом друзьям. Пусть хоть поржут.

Через пару минут из ванной выходит Степаныч и останавливается в дверях, разводит руки в стороны и мрачно оглядывает прикид.

— Ну вот, ты только взгляни на себя! — Горланю восторженно. — Слушай, ты мне кого-то в этом образе напоминаешь. Кого?

— Сутенёра? — Обречённо подсказывает дед.

— Степаныч, ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках! — Хватаю барсетку с припрятанными для сегодняшнего вечера фейерверками и открываю дверь. — Пойдём, прекрасные дамы нас уже заждались.

Дед бредёт за мной в коридор, продолжая что-то бурчать себе под нос.

— А если Миледи не придёт на дискотеку?

— Значит, мы с дискотекой придём к ней. Так что в её интересах явиться. Она придёт, ты её схватишь и закрутишь в танце.

— В каком ещё танце, Лёшка? Я ж не плясал со времён перестройки!

Выходим к дверям главного корпуса. Из приоткрытого окна льётся музыка — до боли знакомый бит восьмидесятых.

Раскорячившись эпично под «Белую ночь» группы Форум, дёргаю руками в такт музыке.

— А я тебя сейчас научу. Смотри, дед, вот так берёшь, и вот так, вот так!

Степаныч, скептически сдвинув кустистые брови, качает головой, как строгий экзаменатор на выпускном экзамене.

А я, не обращая внимания на его язвительные взгляды, продолжаю дергаться: руки вверх, ноги в стороны, бедра вперёд-назад, будто пытаюсь одновременно завести сломанный мотоцикл и сбить с себя рой диких пчёл.

— Ты чего дрыгаешься, окаянный, будто тебя током шарахнуло?

— Я танцую. Это называется пластика, Степаныч! — Лихо дёргаю плечами и резко выбрасываю руки в разные стороны. — Чувствуешь ритм? Вот так… И-и-и так… чувствуешь? — Я чувствую беспокойство, — хмыкает дед, отступая на пару шагов, словно боясь заразиться моим буйством, — что кто-нибудь увидит тебя и вызовет санитаров. Лёша, остановись, побереги себя для будущих поколений!

Я не сдаюсь, приплясываю, бодро подскакивая на носочках и хлопая себя по бокам, словно пингвин, пытающийся взлететь.

— Ну что, дед, включайся! Давай-давай, расслабься! Вот так ещё руками делай, как будто лампочку вкручиваешь, потом вот так — как будто лужу перепрыгиваешь…

Делаю драматичную паузу, застыв в не самой удобной позе.

— Танец — это состояние души! Моя душа хочет диско!

— Душа у тебя, Лёшка… душевно больная.

Смеюсь и бросаюсь в новый виток импровизации.

— Учись, Степаныч, сегодня ночью будем звездами танцпола!

Дед делает вид, что готов провалиться сквозь землю, чтобы только не видеть это безобразие, а я всё кручу и верчу руками и ногами, гордо демонстрируя, что даже без пластики можно зажечь — главное, чтобы никто из знакомых не видел.

— Всё, стоп! Стоп! — Машет на меня Степаныч. — Нет, Алексей! Нет! На дискотеках никто так не танцует!

Возмущённо упираю руки в бока.

— И давно ты был на дискотеках, эксперт? — Пытаюсь отдышаться.

— Давно, — с достоинством задирает нос вверх. — Однако я ещё помню, как выглядят настоящие танцы. А это ваше современное дрыганье ничего общего с искусством не имеет!

— Ну-ка, продемонстрируй, как нужно! — Бросаю ему с вызовом.

Степаныч неожиданно оживает, расправляет плечи, чуть наклоняется вперёд и выдаёт танец, который заставляет мою челюсть отвиснуть.

Он двигается лихо, задорно, энергично. Ступни отстукивают чёткий ритм, руки выписывают идеальные восьмёрки, плечи ходят, будто на шарнирах.

Взгляд горит, улыбка такая, будто дед скинул лет пятьдесят одним лишь движением артритных конечностей.

— Дед, да ты огонь! — Хлопаю в ладоши и пытаюсь повторить замысловатые движения. — Красавчик, просто красавчик! Миледи твоя растает, как эскимо на солнце!

Степаныч останавливается. Тяжело дышит.

— И что… Думаешь… Фух… Думаешь, я ей джигу-дрыгу спляшу, и она тут же влюбится?

— Ну почему сразу джигу-дрыгу? Ты её на медлячок пригласишь.

Степаныч делается мрачней грозовой тучи.

— А вот с медляками, Лёшка, беда. Я их последний раз танцевал, когда тебя ещё даже в проекте не было.

— Да чего там уметь? Хватаешь свою даму сердца, прижимаешь её к себе покрепче и ведёшь в танце, стараясь не оттоптать ноги. Вот и всё!

— Легко тебе говорить, — ворчит дед.

— Отставить нытьё! Сейчас я тебя научу, — решительно протягиваю ему руку. — Давай порепетируем, пока музыка подходящая играет.