Санта, подари мне папу!

глава 2

Мужчина тяжело выдыхает. Пар от его дыхания столбом врезается в холодный воздух. Он расстёгивает пуховик и сбрасывает его на скамейку. Под ним плотный тёмно-серый свитер. Он трогает кору клёна, оценивая свои силы.

— Больной, — бурчит мужчина, и в его голосе появляются острые нотки презрения, он оборачивается, и его пронзительные глаза впиваются в меня жёстким осуждением. — Больного кота. На мороз. На снег. И это я безответственный?

От этих слов у меня в груди всё сжимается. От стыда. От его правоты, которая бьёт точнее любого оскорбления.

— Вы ничего не понимаете! — выпаливаю я, но уже без прежней силы.

— Понимаю, — он отрезает резко. — Понимаю, что безответственная хозяйка — это та, кто выгуливает хронического больного, как щенка. Ему бы тепло и покой, а не ваши эксперименты.

Он снова поворачивается к дереву, хватается за сук повыше. Подтягивается легко, почти без усилия. С ветки сыпется снег.

— Осторожно! — кричу я уже автоматически, сердце колотится где-то в горле.

Он карабкается, бормоча в мой адрес что-то неразборчивое и явно нелестное. Почти рядом с Бубликом. Тянет руку. Бублик, увидев приближение, шипит и дёргается в сторону. Острый сук цепляется за рукав свитера.

«Хрясь!»

Звук негромкий, но отчётливый. На плече, зияет небольшая, но заметная дырка, из которой торчат нитки.

Мужчина замирает на секунду, смотрит на порванную ткань. Его челюсть сжимается.

— Прекрасно, — произносит он сквозь зубы. — Мой любимый свитер.

Но отвлекается он не надолго, сильная рука уже снова тянется к коту — медленно, нацеливаясь на холку.

— Всё, успокойся, бедняга. Давай сюда. Всё в порядке, не трясись.

И происходит чудо. Бублик замирает. Его дикий взгляд упирается в это лицо. Он перестаёт шипеть, а мужчина осторожно, но твёрдо обхватывает его за туловище и прижимает к своей груди.

— Спокойно, — говорит он сверху уже другим тоном, устало-ровным, словно для него спасать котов с деревьев обычное дело.

Он спускается, держась одной рукой. А спустившись, тяжело выдыхает. Мой кот сидит на его широком плече, удивительно спокойный и даже не дёргается.

Мужчина протягивает его мне.

— Держите своего верхолаза.

Я забираю Бублика, прижимаю к себе. Он утыкается носом мне в шею и начинает мурлыкать — тихо, хрипло. Мои собственные слёзы подступают к горлу. Я глотаю их.

— Спасибо, — выдавливаю я. — За свитер… я компенсирую.

— Не надо, — он отмахивается, поднимая свой пуховик. Смотрит на дыру, потом на меня. — Компенсируйте ему, — мужчина кивает на Бублика. — Ему нельзя морозиться. Больше на улицу не выносите, ему это не нужно.

Он поворачивается и отстёгивает от лавки своего алабая. Тот теперь образец флегматичности и послушания.

— И вы больше не выводите на детскую площадку своего зверя, — бросаю я ему вслед, хочется тоже уколоть, чтобы не выпендривался. — Абсолютно неподходящий вариант для городской квартиры.

Он оборачивается. В его взгляде — усталое презрение.

— Он не мой. Это временная передержка. А вам, — он делает паузу, — советую завести мозги и уточнить у ветеринара, прежде чем выгуливать своего кота.

Он уходит и уводит за собой огромную, покорную белую тень.

Я стою под клёном, прижимая к себе тёплое, мурлыкающее тело. Ёлка сияет, снежинки кружатся. Но внутри — пустота и жгучий стыд. Он был прав. По каждому пункту.

Уже собираюсь идти, когда вижу на снегу, у корней, маленький тёмный прямоугольник. Наклоняюсь, поднимаю.

Пропуск. На потёртой пластиковой карточке — то самое лицо. Усталое, резкое. «Смирнов Александр Игоревич. Ветеринарный врач. Клиника «Айболит». Та самая, которую я собиралась посетить с Бубликом буквально завтра…