Санта, подари мне папу!

глава 7

— Ну что, генерал? — шепчу я, целуя Бублика между ушами. — Намутил? Теперь у нас военное положение.

Я несу кота на старое кресло у радиатора, застеленное мягким пледом. Осторожно устраиваю его там.

— Вот, смотри, — говорю я, расправляя плед. — Тут и мягко, и тепло. Солнышко сюда тоже падает, видишь? Ты будешь тут как король. Лучше, чем на том сквозняке.

Бублик смотрит на меня своими янтарными глазами, полными философского спокойствия. Кажется, он согласен. Он медленно оборачивается на месте, утаптывая плед, и укладывается, свернувшись идеальным калачиком. Я провожу рукой по его боку.

— Умница. Так и надо. Теперь ты будешь выздоравливать по-настоящему. Без этих глупостей с холодным пластиком.

Я чувствую прилив странной надежды. Может, всё наладится. Может, этот грубый, невыносимый человек действительно указал на что-то важное. Я поправляю плед, убеждаясь, что коту удобно, и иду разбирать сумки.

У меня есть час. Ровно час, чтобы закончить декор на втором торте «Снежная королева»: белая глазурь, серебристый блеск, хрупкие сахарные снежинки. Клиентка молодая женщина, заказавшая торт на корпоратив, она наверняка будет строга и пунктуальна.

Раскладываю по полкам муку и сахар, яйца в холодильник, мою руки, надеваю халат с фартуком и включаю свет над рабочим столом. Достаю из холодильника пропитавшийся начинкой бисквит и беру в руки кондитерский мешок с самой тонкой насадкой. Первая снежинка ложится идеально. Вторая…

С краем зрения я замечаю движение. Белая тень скользит по полу в гостиной.

Я не поворачиваю головы, стараясь сосредоточиться на завитке.

«Он просто пошёл попить воды. Или поиграть. Он устроится», — успокаиваю сама себя.

Третья снежинка. Четвёртая.

Тень останавливается у заделанного картоном подоконника. Я замираю, держа мешок на весу.

Бублик садится на задние лапы, оценивая новое препятствие. Его хвост медленно покачивается. Он смотрит на картон, потом на меня, потом снова на картон. В его взгляде читается чистейшее недоумение: «Где моё небо? Мои голуби? Моё царство?»

— Нельзя, — говорю я твёрдо, продолжая работу. — Там холодно. Тебе вредно.

Он, кажется, меня не слышит. Подпрыгивает, цепляясь когтями за гладкую картонную поверхность. Но я наклеила её под углом, чтобы усложнить задачу. Его лапы скользят. Он спрыгивает, фыркает. Садится снова. Смотрит на меня с немым укором.

— Бублик, нет, — моё сердце сжимается. — Иди на своё кресло. На плед. Там хорошо.

Он игнорирует меня. Он существо привычки. Его мир — это миска, лоток и подоконник. И я забрала у него часть привычного. Кот делает ещё попытку, цепляется, подтягивается. На секунду ему удаётся ухватиться за верхний край картона. Я уже готова вскочить, но… картон под его весом прогибается, а затем с мягким шуршанием отрывается от скотча по одному краю. Бублик, потеряв опору, неуклюже съезжает вниз и шлёпается на пол. Не больно, но унизительно.

Он сидит, отряхивается, и смотрит на отклеившийся угол картона с видом победителя. Мол, справился. Препятствие повержено.

А у меня в голове тиканье часов. Через час придёт клиент. Потом нужно бежать в сад за Соней. А после успеть дать Бублику корм с добавками по новой, усложнённой схеме. Я не могу сейчас заниматься ремонтом защитных сооружений.

— Ладно, — сдаюсь я, откладывая мешок. — Ладно, генерал. Ты победил. Но спать там всё равно не получится.

Я подхожу, поправляю картон, прижимаю его. Скотч уже не держит. Нужен новый. А нового под рукой нет. Я вздыхаю, оставляю всё как есть, пусть висит, как надломленное крыло. Возвращаюсь к торту.

Бублик, удовлетворённый, запрыгивает на подоконник. Но его ждёт разочарование. Картон, даже отклеенный, лежит под ощутимым наклоном. Устроиться, свернуться калачиком, как раньше, невозможно. Лапы предательски скользят по поверхности. Он топчется на месте, переминаясь с лапы на лапу, пытается пристроиться, но в итоге с недовольным «Мррр!» спрыгивает обратно на пол. Он подходит к своему креслу, нюхает плед, смотрит на меня.

— Видишь? — говорю я, выводя последнюю снежинку. — Я же говорила. Там теперь неудобно. А здесь — мягко. И тепло.

Он не соглашается. Укладывается на полу, прямо посередине большой комнаты, демонстративно отвернувшись и от подоконника, и от кресла. Протест.

А у меня нет времени уговаривать. Доделываю декор, посыпаю пищевым блеском, втыкаю в центр заранее подготовленную фигурку из карамели, упаковываю в коробку. Успеваю впртык, и вот уже звонок в домофон. Клиент.

Последующие десять минут сплошные нервы. Заказчица рассматривает изготовленный для их праздника торт и не критикует, а от всей души благодарит, восхищаясь моим мастерством. Это очень приятно. Дальше улыбки, подсчёт денег, аккуратная перевязка коробки с тортом широкой лентой, комплименты от клиентки и обещание обязательно вернуться к следующему празднику. С облегчением выдыхаю, провожаю её и тут же срываюсь с места. Беру сумку, ключи, на ходу пытаюсь сообразить, успею ли заскочить в магазин за новым скотчем и, возможно, той самой грелкой-лежанкой, о которой говорил… Саша.

Имя всплывает в сознании не к месту, заставляя сердце сделать лишний кульбит. Он сейчас наверное дома. С Ольгой. «Сашуль», вспоминается её воркующий голос.

Я трясу головой, как будто могу стряхнуть эти мысли. Лечу в сад за дочерью.

Соня выбегает ко мне, раскрасневшаяся, с рисунком в руке: зелёная ёлка с кривыми шарами.

— Мама, смотри!

Я подхватываю её, целую, слушаю бесконечный поток новостей про Машу, которая отняла лопатку, и про воспитательницу Лидию Игоревну, которая дала конфету. Всё это время в голове тикает второй будильник: кормление кота.

Дома нас встречает тишина. И Бублик, сидящий перед миской с таким видом, будто он объявляет голодовку в знак протеста против оккупационного режима.

— Сонечка, раздевайся, я сейчас, — бросаю я, скидывая свою куртку, сапоги и мчусь на кухню.

Готовлю ему эту чёртову смесь: отварную куриную грудку, размельчённую в блендере с тыквой, плюс строго отмеренные граммы лечебного корма, плюс добавки из шприца. Всё тёплое, свежее, сбалансированное. Труд любви, для моего любимого пушистика.