Санта, подари мне папу!

глава 10

Два дня я стараюсь не думать о визите в ветклинику, словно пытаясь отодвинуть страшный сон. Но отступать некуда — запись в журнале уже стоит, и имя врача в ней его. Это единственно логично, даже правильно. И от этого становится ещё более невыносимо.

Утром после того как отправляю дочь в детский сад, кладу Бублика в переноску под его немой, полный осуждения взгляд. В животе ёкает тягучее покалывающее ожидание.

Клиника «Айболит» встречает меня знакомым запахом антисептика и приглушённым лаем из-за глухих дверей. Администратор кивает мне, и её улыбка кажется отрепетированной до автоматизма:

— К Александру Игоревичу? Проходите, он вас ждёт.

Он ждёт. Слова падают в тишину моего страха, как камни в колодец.

Кабинет УЗИ оказывается небольшой, стерильно-белой комнатой, всюду заставленной техникой, мигающей тусклыми цветными огоньками. И он уже здесь. В белом халате, с лицом, застывшим в маске абсолютной, безразличной ко всему постороннему сосредоточенности. Его взгляд скользит по мне, не задерживаясь, и прилипает к пластику переноски.

— Здравствуйте. Доставайте. Кладите его на стол.

Голос ровный, без интонаций. Чёткая инструкция, не оставляющая пространства для вопросов.

Я открываю дверцу. Бублик выползает нехотя, оглядывает холодную поверхность стола и… замирает, увидев врача. Не шипит. Не прячется. Просто смотрит, и в его янтарных глазах на удивление спокойствие.

— Ложись, дружок, — Саша кладёт руку ему на холку, и его пальцы совершают быстрый, профессиональный осмотр — проверяют кожу, уши, состояние шерсти,прикосновения точные, обезличенные, как инструмент. — Вот так.

Он укладывает кота набок, одной рукой мягко, но неуклонно фиксируя его в нужном положении. Я стою у стены, вжавшись в неё, и чувствую, как ладони становятся ледяными и влажными. Я здесь не нужна. Я лишь приложение к пациенту, источник анамнеза и транспортировщик.

Аппарат подаёт низкое, монотонное гудение. На мониторе, холодном и синем, начинают расплываться серо-белые тени, больше похожие на снимки далёкой, чужой планеты, чем на часть моего родного, тёплого кота. Саша водит датчиком по бритой коже Бублика, и его взгляд, острый и невидящий, прикован к экрану. Даже брови, обычно просто тёмные, сейчас резко сведены к переносице, прочерчивая две глубокие складки.

Минуты тянутся в гробовой, давящей тишине, нарушаемой только навязчивым жужжанием машины и тихим биением моего собственного сердца где-то в горле.

— Видите? — наконец раздаётся его голос, он не смотрит на меня, указующий палец ложится на холодное стекло монитора, оставляя мутный след. — Контуры неровные. Паренхима изменена. Хроническое воспаление, последствия. Песок есть, — палец перемещается к россыпи мелких, ярких, как звёзды, точек. — Камней нет. Мочевой в норме. Острого процесса сейчас нет.

Он отрывается от экрана, чтобы вытереть прозрачный гель с Бублика. Кот, получив свободу, мгновенно ныряет под стул, в тень, будто стараясь спрятаться от увиденной правды.

— Но фон, — Саша поворачивается ко мне, и впервые за всё время его глаза, цвета промороженного неба, встречаются с моими. В них нет ничего, кроме чистой, отрезвляющей, почти жестокой правды. — Фон, Ксения, нехороший. Хрупкий.

Он назвал меня по имени. Ровно, без тепла, без сочувствия. Как следующий пункт диагноза. От этого внутри всё обрывается и падает в немую, бездонную пустоту.

— И что теперь делать? — мой собственный голос звучит чужим, испуганным шёпотом.

— То, что и делаем, — он пожимает плечами, снимая одноразовые перчатки со знакомым щелчком. — Диета. Тепло. Покой. Плюс теперь вот это, — он тянется к полке и берёт небольшую синюю коробку, — гепатопротектор. Раз в день. Пожизненно. Печень поддерживать надо обязательно.

Он кладёт коробку рядом со мной на столик. Действует так, будто это очевидно, неизбежно и не подлежит обсуждению.

— Это не конец света, — говорит он, наливая себе воды из кулера в пластиковый стакан, делает пару глотков, словно в горле пересохло. — Это — режим. Как диабет. Можно жить долго. Если соблюдать правила.

Он говорит «можно». Не «вы сможете». Не «надейтесь». Просто «можно». Без давления, но и без ложной надежды. И это почему-то не добивает окончательно, а, наоборот, заставляет сделать первый за сегодня полный, почти болезненный вдох, будто лёгкие, наконец, расправились. Есть правила. Есть чёткий, пусть и сложный путь. Я могу выучить правила. Я могу идти по пути.

Саша разворачивает монитор ко мне.

— Смотрите, — его палец снова на мониторе. Он сейчас близко, так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и запах антисептика, перемешанного с горьковатым кофе, сердце предательски ускоряется. — Вот здоровая почка для сравнения. Гладкая. А вот его. Видите разницу?

Я киваю, хотя вижу только размытые пятна, похожие на облака на плохой карте. Но я вижу его руку: крупную, с длинными, умелыми пальцами, уверенную. И слышу его голос, который теперь объясняет не взволнованной хозяйке, а союзнику. Тому, кто должен это понять и запомнить, чтобы помогать. Лёгкая хрипота ветврача впивается в меня, не желая отпускать, в ушах ватный шум, реакции притупляются.

— Всё у вас будет хорошо, — говорит он, отводя взгляд от экрана на притихшего под стулом Бублика. — Если вы его на холодном больше не будете держать.

В этих словах нет вчерашнего упрёка. Есть договор. Процедура окончена. Я начинаю лихорадочно собираться: запихиваю сопротивляющегося кота в переноску, роюсь в сумке в поисках кошелька, роняю ключи, которые звенят о кафель, рассеянно ищу выход.

Саша, уже без халата, в той же тёмной футболке, проходит мимо. Он видит мою суету, мой бледный, потерянный вид, мои трясущиеся руки. Он не останавливается. Не улыбается. Не говорит ничего ободряющего.

Подходит к девушке за компьютером, слегка наклоняется к стойке и говорит ровным, негромким, но чётким голосом, так что слова слышны в тихом, как библиотека, холле: