Санта, подари мне папу!

глава 11

Я замираю, снежинки тают на его плечах, на тёмных волосах. Предложение Александра звучит мягко, как нечто само собой разумеющееся. В нём нет лишней теплоты, но появилась какая-то… предупредительность.

— Бублик перенёс стресс, — говорит он, и в его голосе впервые за всё наше знакомство пробивается не просто констатация, а слабый оттенок участия. — Незачем ему трястись в автобусе. Я вас отвезу. Машина здесь.

Я не могу отказаться. Не то чтобы мне трудно самой добраться до дома, просто в его предложении словно слышится просьба разрешить помочь. Киваю.

— Спасибо, — говорю тихо. — Я тогда…

— Давайте я, — он уже забирает у меня переноску, и пальцы Саши ненадолго касаются моих, рука тёплая и очень уверенная.

Он несёт Бублика к подержанному, но ухоженному внедорожнику тёмного цвета. Открывает дверь, ставит переноску на заднее сиденье, заботливо закрепляет её ремнём безопасности. Потом оборачивается и, видя, что я стою в нерешительности, обходит машину и открывает передо мной пассажирскую дверь.

Я сажусь внутрь. В салоне пахнет кожей, резиной и чем-то хвойным, нахожу глазами освежитель (это от него). Чувствую себя не в своей тарелке, ругаю себя за то что сама не села, за то что ждала, пока он мне дверь откроет, но я не ждала. Я просто... просто... Это всё так неожиданно, внутри покалывает от слишком близкого мужского присутствия. Я отвык от этого за много лет, не могу сдержать лёгкую дрожь в пальцах.

Александр заводит двигатель, включает печку. Тёплый воздух мягко обнимает ноги. Бублик на заднем сиденье тихо мяукает.

— Всё хорошо, дружок, — отзывается Саша, бросая взгляд в зеркало. — Сейчас мы тебя домой отвезём, будешь дальше на своём подоконнике загорать.

Едем. Первые минуты проходят в тишине. Потом Саша начинает говорить. Не «читать лекцию», а рассказывать. Голос его звучит спокойно, ровно, но в нём больше нет той прежней, режущей сухости.

— Вы знаете, с хроническими пациентами самое главное — не победа, а устойчивое перемирие. Режим, дисциплина, минимум стресса. Наша задача — не вылечить раз и навсегда, а создать ему такие условия, чтобы он забыл о своей болезни. Чтобы качество жизни было высоким. Им, как и нам, нужна стабильность. Предсказуемость.

Я смотрю на его руки на руле. Крепкие, с длинными пальцами. И слушаю. Всё, что он говорит, больше не кажется упрёком. Это звучит как… обучение. Как будто он берёт меня в союзники.

— А как понять, что ему хорошо? — спрашиваю я, и сама удивляюсь своей смелости.

Он на секунду отводит взгляд от дороги, чтобы взглянуть на меня. В его серых глазах мелькает одобрение? Интерес?

— По глазам. По тому, как он спит. Расслабленно или ему неспокойно. По тому, как он играет. Если есть силы на игру — значит, боль отпускает. И… — он делает небольшую паузу, — по тому, как он общается с вами. Если ищет вашего тепла, значит, чувствует себя в безопасности.

Мне хочется запомнить каждое слово. Это важнее любого рецепта.

Мы подъезжаем к моему дому. Он выходит первым, и на этот раз я не жду его, а сама вылезаю из машины. Саша достаёт переноску, и, вместо того чтобы передать всё мне и уехать, говорит, глядя куда-то мимо меня:

— Я… занесу его наверх. Проверю, как он воспринял лежанку. Правильно ли она установлена. Буквально на пять минут.

От этой неловкой, сбивчивой формулировки у меня в груди что-то замирает. Он не смотрит мне в глаза. Он хочет зайти. Не как врач. Как… человек, который нашёл удобный предлог.

— Конечно, — говорю я, и голос звучит чуть хрипло. — Пойдём.

Мы поднимаемся на лифте. Молчание теперь другое — напряжённое, наполненное недосказанным. Он держит переноску, а я ловлю себя на мысли, что разглядываю его профиль: резкую линию скулы, тёмные ресницы.

Открываю дверь и уже во второй раз впускаю этого мужчину в свой мир (не слишком ли мы зачастили?) Бублика я выпускаю, и кот, сделав круг по прихожей, уверенной рысью направляется прямиком к своему подоконнику — к тёплой лежанке.

Саша снимает ботинки, оставляя их аккуратно у порога, и идёт за котом. Он кладёт руку на поверхность лежанки, проверяя температуру, потом осторожно проводит ладонью по боку Бублика, который уже подставляет брюшко под это прикосновение.

— Отлично, — произносит он, и в голосе слышится удовлетворение. — Адаптировался. Температура идеальная.

Он выпрямляется, и его взгляд невольно скользит по кухне, цепляясь за детали. За фартук, брошенный на спинку стула. За эскизы тортов, прилепленные магнитиками к холодильнику. А потом его внимание притягивает приоткрытая дверь в соседнюю комнату. Детскую.

Он замирает. Его взгляд на долю секунды задерживается на краешке кровати с розовым бортиком, на куче плюшевых игрушек в углу, на маленьких розовых тапочках у двери. Что-то в его лице меняется. Мгновенно, почти неуловимо. Словно ставни захлопнулись. Его осанка становится чуть более собранной, отстранённой.

— Я рад, что всё в порядке, — говорит он быстро, слишком быстро, отводя глаза от двери. — Лежанка работает как надо. До свидания, Ксения.

Он поворачивается к выходу, и я чувствую, как между нами снова натягивается невидимая струна неловкости. Он всё понял. И, кажется, решил, что ему здесь не место.

— Подождите, — вырывается у меня, я не хочу, чтобы он уходил вот так, словно испугавшись моего мира. — Я… я хотела вам чай предложить. Как раз испекла меренги.

Я говорю это и чувствую, как горю от стыда и отчаянного желания его задержать (зачем я это делаю?)

Саша останавливается, медленно оборачивается. Его взгляд встречается с моим. В нём больше нет той беглой отстранённости. Есть вопрошание. И какая-то странная настороженность.

— Не нужно, оставьте их для домашних. Наверняка ваш муж и ребёнок очень их любят.

— Да. Дочь их обожает, но здесь хватит на всех за глаза, не отказывайтесь, вы уже не первый раз мне помогаете, — это срывается с моих губ само собой.

Поворачиваюсь к столу, включаю чайник, достаю из шкафа две чашки. Мои руки слегка дрожат. За моей спиной — тишина. Потом слышу его вздох. Он не ушёл. Стоит в дверном проёме кухни, прислонившись к косяку, и смотрит на меня. Взгляд его тяжёлый, неотрывный.