Санта, подари мне папу!

глава 14

Сонечка тянет меня за руку через дорогу, к парку, и её восторг такой заразительный, что я сама чувствую, как внутри что-то оттаивает. Усталость куда-то уходит, смытая этим детским «ура!».

— Смотри, мама, там горка! Видишь? Прямо как замок! — Соня показывает пальцем в рукавице на новую деревянную конструкцию, сверкающую разноцветными фонариками. Её глаза горят, как те самые гирлянды.

Мы входим в парк. Воздух здесь пахнет морозом, хвоей и жареными пончиками от ларька на углу. Народу много: семьи с детьми и санками, влюблённые парочки, подростки. И среди этой суеты я сразу вижу их — они стоят чуть в стороне, у скамейки. Александр что-то говорит Боцману, наклоняясь к его уху. Пёс сидит, как каменный истукан, лишь хвост медленно метёт снег.

Соня замечает их почти одновременно со мной.

— Ой! Это дядя из нашего двора, я видела из окна, как он выгуливает свою собаку, — кричит она так, будто нашла клад, и, не дожидаясь моего разрешения, пускается вприпрыжку по утоптанной дорожке.

— Сонечка, осторожно! — окликаю я, за руку схватить не успела, и она уже летит, как розовый пуховый мячик.

Александр поднимает голову на звук её голоса. Его лицо, обычно такое собранное и строгое, меняется. Не улыбается, нет. Но что-то в нём смягчается. Он выпрямляется, когда Соня подскакивает и останавливается в двух шагах, внезапно смущённая.

— Здравствуйте, — выдавливает она очень серьёзно, как учили в садике.

— Здравствуй, Соня, — отвечает Александр. Его голос звучит непривычно ровно, без привычной хрипотцы. Он смотрит на неё, а не на меня, и это меня обезоруживает.

— А вашу собаку как зовут? — спрашивает Соня, уже теряя осторожность и делая полшага к Боцману.

— Боцман.

— Боцман, — старательно повторяет она. — Он не кусается?

— Нет. Он очень воспитанный. Можно погладить, если хочешь. Вот так, по спине.

Александр показывает широким жестом. Соня, затаив дыхание, протягивает ручку в пуховой варежке и осторожно проводит по белой шерсти. Боцман поворачивает к ней массивную голову, обнюхивает варежку, и я замираю. Но пёс лишь тяжело вздыхает и снова уставляет взгляд куда-то вдаль, терпеливо принимая ласку.

— Он мягкий! Как диван! — радостно объявляет Соня и оборачивается ко мне. — Мама, можно я покатаюсь на горке? С Боцманом?

Я открываю рот, чтобы сказать «нет, что ты, он же не игрушка», но Александр отвечает раньше.

— На горке — нет, — говорит он твёрдо, но без раздражения. — Горка для детей. А Боцман — собака. Но… — он делает паузу, и в его глазах мелькает та самая искра, которую я ловила раньше лишь раз или два. — Если мама разрешит, можно немного прокатиться на нём верхом. Как на маленьком пони. Только вот здесь, на ровном месте.

Соня в восторге зажмуривается и начинает прыгать на месте.

— Мама! Можно? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я буду очень-очень хорошей!

Я смотрю на Александра. Он понимающе поднимает бровь, словно спрашивая: «Доверяешь?» И я, к своему удивлению, доверяю. Нет, я вижу, как он держит поводок, как контролирует каждое движение этой могучей собаки. Это не безответственный владелец, отпустивший поводок в тот злосчастный вечер. Это профессионал.

— Только немного, — сдаюсь я. — И очень осторожно.

— Ура! — Соня подпрыгивает в нетерпении на месте.

Александр опускается на одно колено в снегу рядом с Боцманом. Он берёт морду пса в ладони, смотрит ему прямо в глаза.

— Слушай, старина. Нужно покатать маленькую девочку. Только тихо. Понял?

Боцман тычется мокрым носом ему в щёку, будто подтверждая. Тогда Александр поворачивается к Соне и подхватывает её на руки, усаживая на спину огромного алабая.

— Садись вот так. И крепко держись за шерсть на холке. Не за уши. И не бойся, я буду рядом.

С замиранием сердца я наблюдаю, как он аккуратно, с неожиданной нежностью, берёт Соню под мышки и устраивает её на широкой спине собаки. Соня маленькая, а Боцман огромный. На его фоне она выглядит как кукла. Она впивается пальчиками в густую шерсть, лицо у неё становится сосредоточенным и невероятно серьёзным.

— Всё? — шепчет она.

— Всё, — говорит Александр. Он встаёт, держа одной рукой поводок очень коротко, почти у самого ошейника. — Пошли, Боцман. Шагом.

И начинается самое невероятное. Огромный алабай, способный одним рывком сорваться с места, делает первый осторожный шаг. Потом второй. Он идёт медленно, плавно, будто несёт на спине хрустальную вазу. Соня сидит, разинув рот от восторга, а потом заливается смехом — звонким, чистым, как колокольчик.

— Я еду! Мама, смотри, я еду на собаке! Я принцесса на собачке!

Она трясёт ножками в розовых сапожках от счастья. Александр идёт рядом, не сводя глаз с пса, и с неё, его лицо сосредоточено, но в уголках губ таится что-то неуловимое — то ли улыбка, то ли просто тень былого напряжения, наконец-то отпустившего.

— Он меня слушается! — объявляет Соня на весь парк. — Боцман, стой!

Пёс послушно останавливается. Александр хмыкает.

— Он больше меня слушается, чем тебя. Но сегодня он в хорошем настроении.

Они делают ещё круг по небольшой полянке. Люди вокруг улыбаются, некоторые достают телефоны. Сценка и правда получается умилительная: громадная белая собака, крошечная девочка в розовом и высокий, хмурый мужчина, который так бережно их страхует.

Наконец, Александр останавливает Боцмана и помогает Соне слезть.

— Спасибо тебе большое, Боцман! — Соня обнимает собаку за шею, уткнувшись лицом в шерсть. — Ты лучший пони на свете!

Боцман, кажется, даже проникся. Он наклоняет голову и аккуратно тычется мокрым носом ей в шапку.

— Теперь, генерал, идём на горку? — спрашиваю я дочь, чувствуя, как сама улыбаюсь, это было прекрасно.

— Да! — Соня хватает меня за руку. — Дядя, а вы с нами? Боцман будет смотреть, как я катаюсь!

Александр смотрит на меня. Вопрос висит в воздухе. Он не планировал этого. Он просто выгуливал собаку. Но Соня смотрит на него такими умоляющими глазами, что, кажется, способна растопить лёд даже в его сердце.