Санта, подари мне папу!

глава 15

Обратная дорога из парка домой превращается в маленькую, шумную процессию. Соня, окрылённая успехом, упрашивает вести Боцмана «самой».

— Я осторожная! Я знаю как! — настаивает она, подпрыгивая на месте.

Я смотрю на Александра вопросительно. Он молча изучает ситуацию: прыгающий ребёнок, спокойно стоящий пёс, короткий поводок в его собственной руке.

— Можно, — говорит он наконец. — Но вот так. — Он перехватывает поводок почти у самого карабина, оставляя в своих руках солидный запас, а конец с петлей протягивает Соне. — Держи крепко. И идём только шагом. И не дёргать. Договорились?

— Договорились! — Соня хватает петлю обеими руками, лицо её становится сосредоточенным и невероятно важным.

И мы трогаемся. Соня идёт впереди, с гордо поднятой головой, будто ведёт на параде белого полярного медведя. Александр шагает в полушаге сбоку, его рука с запасом поводка расслаблена, но я вижу, как напряжены пальцы — готовы в любой миг взять контроль на себя. Я следую чуть сзади, и моё сердце то замирает, когда Боцман поворачивает голову к пролетающей вороне, то оттаиваетпри виде этой картины: моя маленькая дочь и эта громадная, невозмутимая собака.

И всё это время звучит Сонин голос. Нескончаемый, как ручеёк.

— Дядя Саша, а Боцман где живёт? У вас дома? Он спит на кровати?

— Нет, на лежанке.

— А у Бублика тоже лежанка! Тёплая! Мама сказала, что это вы ему подарили! Потому что Бублику нельзя на холодном. Он же у нас больной.

— Да, именно так, — тихо отзывается Александр, он смотрит не на неё, а на снег под ногами, но я вижу, как он слушает. Внимательно.

— У него болят почки, — сообщает Соня с серьёзностью четырёхлетнего диагноста. — И он тогда грустный. И не играет. И ходит в свой домик-лоток часто-часто, и мама переживает. А вы дали нам специальную еду и волшебные таблетки в коробочке. Мама сказала.

— Это не волшебные, — поправляет Александр, но без привычной ехидцы. — Это просто правильные.

— Но для Бублика они как волшебные! Потому что он стал лучше! — парирует Соня. — Мама, правда лучше?

— Правда, рыбка, лучше, — подтверждаю я, и мне почему-то становится тепло от этого детского заступничества за моего кота и… за его врача.

— Вот видите! — торжествует Соня. — А я когда вырасту, тоже буду лечить животных. Как вы. Только я буду лечить… хомячков. И птичек. А вы лечите котов и собак?

— И хомячков, и птичек тоже, бывает, — отвечает Александр, и в его голосе пробивается усталая терпимость.

— Ух ты! Значит, я буду вам помогать! Я буду вам асси… асси…

— Ассистентом, — подсказываю я.

— Да! Ассистентом! Я буду держать хомячков, когда вы их будете лечить. Вы же не боитесь, когда они кусаются?

— Я к такому привык, — говорит он, и я ловлю его быстрый взгляд на меня, в нём что-то вроде: «Сколько же у неё вопросов?», и доля явного уважения к этому напору.

Он, похоже, не привык к такому. К слишком громкому потоку жизни, доверия, детской откровенности. Он, наверное, привык к тишине приёмной, к лаконичным диалогам с владельцами, к мычанию и скулежу животных. А тут — фонтан эмоций.

Мы подходим к нашему дому. Возле подъезда Соня наконец-то отпускает поводок, который Александр тут же мягко, но решительно забирает.

— Всё, генерал, — говорит он Боцману. — Отбой.

Я смотрю на Александра. Он стоит, слегка ссутулившись, одна рука в кармане, другой сжимая поводок. Тени под глазами кажутся глубже в свете фонаря. Он молчит, и в этой тишине после Сониной трескотни ясно читается — он выжат. Не физически, а эмоционально. Этот час в роли объекта детского обожания и бесконечного допроса оказался для него сложнее, чем полдня в операционной.

— Спасибо вам, — говорю я тихо, искренне. — За прогулку. За… терпение.

Он пожимает плечами, избегая моего взгляда.

— Ничего. Но она… суперэнергичная.

— Дядя Саша! — Соня не даёт нам проститься, она подбегает к нему и, не боясь уже, смотрит снизу вверх, сложив руки, как будто молится. — А можно мы ещё так погуляем? С Боцманом? Можно, пожалуйста? Мне о-очень понравилось!

Александр замирает, смотрит на её сияющее, полное безоглядной надежды лицо и не знает, что сказать. «Нет» — слишком жёстко и разрушительно для этой веры. «Да» — это обещание, ответственность, которую он, скорее всего, не готов на себя брать. Саша мастерски уходит от прямого ответа.

— Когда-нибудь обязательно, — говорит он наконец, и его голос звучит глухо, будто эти слова дались ему с трудом.

Но для Сони и этого достаточно. «Когда-нибудь» в её мире равно «скоро и точно».

— Ура! Договорились! — она хлопает в ладоши и тут же, с лёгкостью мотылька, переключается. — Мама, я хочу кушать! И хочу показать Бублику, как я каталась на горке! Пойдём скорее!

Она хватает меня за руку и тянет к подъезду. Я не успеваю даже нормально попрощаться.

— До свидания! — кричу я через плечо, помахав рукой.

Александр всё ещё стоит на том же месте, освещённый жёлтым светом фонаря. Боцман сидит у его ног. Он не машет в ответ. Он просто коротко, почти невидимо, кивает головой. Его лицо в тени кажется уставшим до предела, но в его позе нет раздражения. Есть какая-то новая, тяжёлая дума.

Потом он разворачивается, свистнув Боцману, и уходит. Их две тени — одна высокая, другая огромная — сливаются с вечерней темнотой и скрываются за углом соседнего дома.

А я поднимаюсь с Соней по лестнице, слушая её бесконечный рассказ уже про игрушки, про ужин, про то, что завтра она нарисует Боцмана. И думаю о том, как два разных мира — мой, шумный, эмоциональный, заполненный ребёнком и котом, и его, тихий, строгий, подчинённый долгу, — сегодня ненадолго соприкоснулись. И, кажется, оба немного пошатнулись от этого столкновения. Но ни один не рухнул.