Санта, подари мне папу!

глава 17

Ровно за пять минут до сигнала таймера в его квартире вспыхивает свет. Я вздрагиваю, зажмуриваюсь от внезапной яркости. Кажется, хозяин, выходя, проверил все выключатели — теперь горят все лампы в прихожей и даже люстра в гостиной. Это хорошо. Значит, электричество вернулось и в моей квартире. Облегчение смывает последние капли напряжения.

Духовка гудит ровно. Заканчиваю, вынимаю две идеально подрумяненные формы и ставлю их на решётку остывать. Аромат ванили и шоколада густой волной накрывает кухню. Пахнет успехом и моим спасением. Я вытираю стол, оставляю всё в идеальной чистоте. Формы с бисквитами аккуратно заворачиваю в полотенца, выключаю везде свет, кроме прихожей.

Ключ тяжело поворачивается в замке, выхожу на лестничную клетку. Здесь теперь тоже ярко, тепло и беззвучно — метель стихла, оставив за окнами толстые, пушистые сугробы. Я спускаюсь по ступеням, и каждая клеточка тела поёт от усталости и странной, лёгкой эйфории. Всё получилось. Катастрофа отменяется.

После короткой перебежки по улице захожу в свой подъезд, поднимаюсь на свой этаж и тихо открываю дверь квартиры. В прихожей — темно, но из приоткрытой двери детской льётся мягкий, розоватый свет ночника. Тишина. Соня спит. Я снимаю сапоги и на цыпочках иду на кухню, чтобы поставить формы с бисквитами на стол.

Кухня пуста. Стол, за которым сидел Саша, пустой. Я оборачиваюсь, смотрю в гостиную — там тоже никого. Сердце на секунду ёкает: неужели ушёл? Но ботинки-то его стоят у двери…

Тогда я крадусь к детской и заглядываю в щель.

И замираю.

Александр сидит на краю Сониной узкой кроватки. Сидит неловко, склонившись, словно боится пошевелиться. А на его руках, прижавшись щекой к его свитеру, спит моя дочь. Одна его большая рука осторожно, едва касаясь, лежит у неё на спине. Другая — покоится на его собственном колене, пальцы слегка сжаты. Его лицо… Боже, его лицо. На нём написана полная, абсолютная растерянность. Саша смотрит на спящую Соню широко раскрытыми глазами, в которых застыл немой вопрос: «И что мне теперь со всем этим делать?» Он похож на сапёра, который держит в руках неразорвавшуюся, но крайне хрупкую бомбу.

Я тихо толкаю дверь. Саша вздрагивает и поднимает на меня взгляд. В его глазах — облегчение, смешанное с паникой.

— Она проснулась, — шепчет он, почти беззвучно. — Я не знал, что делать… Она просто пришла и забралась ко мне на руки…

Я подхожу, наклоняюсь. Соня спит глубоким, безмятежным сном. Я аккуратно, привычным движением подсовываю руки под её спинку и колени. Александр осторожно ослабляет хватку, позволяя мне забрать её. Его пальцы на секунду касаются моей руки — тёплые, немного влажные от волнения. Я укладываю Соню на подушку, целую в бархатистую щёчку, поправляю одеяло с единорогами. Потом оборачиваюсь к нему и жестом показываю: «Выходим».

Он поднимается с кровати так медленно и осторожно, будто под ним мина. Мы выходим в коридор, я прикрываю дверь.

— Прости меня, — сразу говорит он, уже обычным, но приглушённым голосом. — Я не хотел её будить. Она просто вышла… испугалась темноты.

— Ничего страшного, — говорю я, ведя его на кухню. Включаю там небольшой свет над столом. — Спасибо вам. Огромное спасибо. Вы меня спасли в самом прямом смысле. И за духовку, и за… за это.

Я киваю в сторону детской. Он молча пожимает плечами, садится на стул. Его плечи, кажется, наконец-то расслабляются.

— Много вопросов задавала?

— Достаточно, — устало произносит он, натягивая на лицо что-то вроде тени улыбки.

В моих глазах сами собой вспыхивают искорки смеха. Я знаю, что это значит.

— Ну и? Чем огорошила?

Он поднимает на меня взгляд. И в его серых глазах — странная смесь остаточной паники и зарождающегося понимания.

— Первым делом спросила: «А вы кто?» В темноте не узнала.

— И кто же вы оказались? — спрашиваю я, присаживаясь напротив.

— Я сказал, что я Санта-Клаус. Проверяю, как ведут себя маленькие дети перед Новым годом. Чтобы решить, дарить подарки или нет.

Я фыркаю, не в силах сдержаться. Это же гениально. И так на него похоже — найти самое прагматичное, но такое естественное для ребёнка объяснение.

— И что, она поверила?

— Кажется, да. Даже желание загадала. Настоящее, серьёзное.

Мне становится безумно интересно.

— Какое?

Но Саша качает головой, и теперь в его взгляде появляется что-то вроде… мужской солидарности с четырёхлетней девочкой.

— Не скажу. Она взяла с меня слово «даже маме не говорить». Так она проверяла, настоящий я Санта или нет. Если скажу — значит, ненастоящий.

От этих слов во мне что-то тает. Это не просто помощь. Это — вхождение в правила её мира. Уважение к её детским секретам.

— Значит, вы прошли проверку, — говорю я тихо.

— Кажется, да, — он соглашается, потом смотрит на меня, прямо, настойчиво. — Она хорошая девочка, Ксения. Очень… прямая. И добрая.

Эти простые слова звучат из его уст как высшая похвала. От них у меня комок подступает к горлу.

— Спасибо, — шепчу я.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд, потом взгляд его скользит к полотенцам на столе, из которых доносится сладкий, манящий запах.

— Бисквиты, кажется, удались, — замечает он.

— Да. Благодаря вам. Без вас… даже думать не хочу.

Он медленно встаёт.

— Мне пора. И мне… было не так уж трудно, так что если вдруг ещё аврал — обращайтесь.

Он делает паузу, будто собирается с мыслями. Смотрит не на меня, а куда-то за моё плечо, но я чувствую всё напряжение его внимания.

— Бисквиты пахнут так вкусно, — говорит он вдруг, и голос его звучит глубже, чуть хриплее. — Не хочу показаться навязчивым, но был бы не против приглашения на чай... не сегодня, как-нибудь в другой раз...

Он переводит взгляд на меня. И этот взгляд… Он слишком прямой. Слишком настырный. В нём нет ни намёка на шутку или формальность. Он будто вкладывает в него все несказанные за этот вечер слова. Осторожность. Интерес. Желание. И тот самый немой вопрос, что был у него на лице, когда он держал Соню: «Что мне со всем этим делать?»