Санта, подари мне папу!

глава 20

Я возвращаюсь в гостиную с Соней за руку. Во рту сухо, в ушах стучит кровь, а щёки пылают от унижения и злости.

— Мама, а почему тот дядя хотел тебя поймать? — тут же спрашивает Соня, глядя на меня снизу вверх умными, всё видящими глазами.

Я замираю. Голова матери резко поворачивается в нашу сторону. Папа пристально смотрит на внучку.

— Никто меня не хотел ловить, рыбка, — говорю я слишком бодрым, фальшивым голосом и усаживаю её на стул. — Это такая взрослая игра. Дурацкая. Лучше расскажи бабушке с дедушкой, что вы готовите в садике на Новый год! Кем ты решила быть на ёлке: зайчиком или снежинкой?

Хвала всем богам, Соня легко переключается. Её глаза загораются.

— Я буду Зайчиком! У меня ушки будут! И хвостик! И мы будем петь песню про ёлочку! А Маша будет Снежинкой, она мне так сказала, а ещё у нас будут три волка, и они обещали, что будут меня ловить… Но я быстрая, они меня не поймают!

Она уносится в поток рассказа, жестикулируя руками. Мама смотрит на неё, но я вижу — её мысли далеко. Она только кивает, поддакивает, а сама бросает на меня тяжёлые, полные укора взгляды. Отец, напротив, слушает Соню внимательно, улыбается, задаёт уточняющие вопросы, и в его взгляде на меня читается тихое, молчаливое понимание. Он всё видит. Он просто не лезет.

Я занимаюсь чаем, тортом, убираю тарелки. Делаю что угодно, лишь бы не сидеть за столом и не чувствовать на себе этот давящий, ожидающий взгляд матери. Она терпит минут пятнадцать. Пока Соня не рассказывает всё, что знала, и не збежит в свою комнату, чтобы принести новую игрушку, которую ещё не видели её бабуля и дедуля.

Мама встаёт.

— Дорогой, ты посиди с Сонечкой, пока мы с Ксюшей на кухне посуду приведём в порядок.

Это код. Код «серьёзного разговора с глазу на глаз». Отец просто кивает, Соня уже вернулась, и они вместе разглядывают сразу охапку плюша, под непрекращающийся щебет моей дочурки.

А мы с мамой удаляемся на кухню. Лёд сковывает мне живот. Я знаю, что сейчас будет. Но отступать некуда. Я молча иду.

Мама закрывает за нами дверь не до конца, оставляя щёлку — для видимости, будто мы действительно моем посуду, а не ведём войну. Она включает воду, чтобы заглушить наши голоса, и поворачивается ко мне.

— Ну и что это было, Ксюша? — начинает она шёпотом, но шёпот этот шипящий, полный напряжения. — Ты могла бы проявить хоть каплю такта! Человек пришёл с миром, с цветами! Он хочет наладить отношения!

— Какие отношения, мама? — срываюсь я, тоже на пониженных тонах, но каждая буква звенит. — Какие могут быть отношения с тем, кто исчез, когда узнал, что я беременна и больше не появлялся? Скажи мне! Я не понимаю этой твоей арифметики!

— Он ошибся! — мама хватает меня за запястье, её пальцы холодные и цепкие. — Он был молод! Испугался! А теперь он пришёл в себя! Он успешный, солидный мужчина, он может дать тебе и Соне всё!

— А я ему ничего не должна давать! — вырываю руку. — Ни себя, ни дочь! Ты что, не видишь? Это не раскаяние! Это — собственничество! Он увидел, что у меня всё налаживается без него, что Соня растёт, и ему захотелось всё это прибрать к рукам! Как игрушку, которую когда-то выбросил, а теперь увидел в чужих руках!

— Ты ничего не понимаешь, — качает головой мама, и в её глазах появляются слёзы — слёзы разочарования в непутёвой дочери. — Это уже не первый его заход. Он давно искал контакты. Я сама наводила справки. О нём только хорошее говорят! Карьера, бизнес, никаких скандалов. Он серьёзный человек! И он настроен решительно. Если ты не договоришься с ним по-хорошему, он может оказать влияние. У него есть рычаги, Ксения! Адвокаты, связи! Ты хочешь ввязаться в суды? Хочешь, чтобы к тебе приходили проверки из опеки? Хочешь, чтобы он отсудил у тебя право видеться с Соней каждые выходные и ты вообще перестанешь быть ей нужна?

От каждого её слова во мне что-то умирает. Не от страха перед Олегом. От осознания, что моя собственная мать видит во мне не взрослого человека, способного защитить себя и своего ребёнка, а проблему, которую нужно «пристроить» к сильному мужчине. Любой ценой. Даже ценой моего достоинства.

Я смотрю на неё. Холодно. Равнодушно. Будто смотрю на стену.

— Мне абсолютно всё равно, какие у него там рычаги и связи, мама. Мне параллельно. Я не собираюсь с ним договариваться. Ни по-хорошему, ни по-плохому. Он — никто. Его не существует. И точка.

Мама отшатывается, будто я ударила её. Её лицо искажается от обиды и злости.

— Ты всегда была такой! — выдыхает она, и её шёпот срывается на крик, который она тут же глушит, бросая испуганный взгляд на щель в двери. — Упрямая, непробиваемая! Как мне ещё до тебя донести что-то стоящее?! Ты что, на всю жизнь хочешь остаться одна? Без мужа, без нормальной семьи, без перспектив? И твои эти… тортики! — она презрительно машет рукой в сторону моих форм на столе. — Это временно! Мода пройдёт, и всё! И что тогда? Кто тебя будет содержать? Кто о тебе позаботится?

Это удар. Ниже пояса. Прямо в сердце. В самое больное, в ту самую точку, где живёт мой страх — страх не справиться, страх оказаться слабой, страх, что моё дело — это всего лишь хобби, а не работа, не опора.

Слёзы накатывают мгновенно, горячие и горькие. Они текут по щекам сами, против моей воли. Я не вытираю их.

— Спасибо, что приехали, — говорю я, и голос мой звучит чужо, ровно, несмотря на слёзы. — За подарки для Сони — спасибо. А за… предновогоднее настроение — вообще огромный Grand merci. Если это всё, что ты хотела до меня донести… то я поняла. Не теряй на меня время. Я останусь при своём.

Я поворачиваюсь к ней спиной, открываю кран по-настоящему и начинаю мыть ту самую чашку, из которой пил Олег. Смываю с неё всё. И со своих рук — тоже.

За моей спиной мёртвая тишина, потом сдавленный вздох и шарканье тапочек. Она уходит. Дверь в гостиную открывается и закрывается.

Я стою у раковины, вода течёт по моим пальцам, а я смотрю в окно на заснеженный двор. И чувствую, как внутри что-то окончательно и бесповоротно ломается. Не связь с матерью — она трещала давно. А последняя, детская надежда на то, что она когда-нибудь поймёт. Увидит меня. Не проект «несчастной дочери», а меня — Ксению. Сильную. Уставшую. Но свою.