Санта, подари мне папу!

глава 21

Утро наваливается на меня тяжёлым, безразличным грузом. Я двигаюсь на автопилоте: варю Соне кашу, уговариваю надеть колготки потеплее, сама натягиваю на себя первое попавшееся. Мы идём гулять на дворовую площадку не потому, что хочется, а потому, что надо. Надо выйти из этих стен, которые вчера превратились в поле боя. Надо, чтобы Соня побегала, посмеялась. Надо изображать нормальность.

Солнце слепит, вокруг белый, нетронутый снег. Дети с визгом лепят снеговика у горки. Я сажусь на холодную лавочку, кутаюсь в шарф и смотрю в никуда. Внутри — пустота и тягучая, тошная усталость. Слова матери крутятся в голове, как заезженная пластинка: «тортики — это временно... останешься одна...»

— Ксюх, а ты чего такая зелёная? Лицо — как на похоронах. Опять с заказами не выспалась?

Рядом плюхается на лавочку Лерочка. В ярко-розовом пуховике, с сияющим от мороза лицом. Её сын Артёмка уже бежит к Соне, что-то крича про «снежную крепость».

Я молчу. Просто смотрю на неё. И, кажется, она всё понимает без слов. Её глаза, обычно весёлые и немного ехидные, становятся осторожными.

— Что случилось? — спрашивает она уже без издёвки.

Я отвожу взгляд, гляжу на сугробы. Голос звучит сам по себе, тихо, ровно, будто я рассказываю про погоду.

— Вчера мама приезжала. С папой. И… с Олегом.

Тишина. Потом резкий вдох.

— Да ладно? Ты ему рассказала? — Лера хватает меня за рукав, в её голосе чистой воды шок и возмущение, на лице маска негодования, она словно хочет мне сказать: «Я твоя подруга, я должна была быть рядом в такой момент».

И тогда прорывает. Словно кто-то выбил пробку. Я начинаю рассказывать. Тихо, монотонно. Про внезапный звонок, про магазинный торт на моём столе, про огромный букет в раковине. Про то, как мама сияла, представляя его. Про свою истерику на кухне. И про её слова. Последние, самые страшные слова. Про «тортики» и отсутствие перспектив.

Я не плачу. Я даже не повышаю голос. Я просто выкладываю эти острые, ядовитые осколки вчерашнего дня на морозный воздух между нами.

Лера слушает. Сначала молча, открыв рот. Потом её лицо начинает меняться. На нём вспыхивает краска, брови сходятся в одну грозную линию.

— Да они оба с ума посходили! — вырывается у неё наконец, и она вскакивает с лавочки. — Твоя мамаша вообще мозги потеряла, что ли?! «Перспектив нет»?! Да ты одна ребёнка подняла! Бизнес с нуля сделала! Квартиру сама тянешь! Какой ещё, к лешему, Олег?! Ты мне про него рассказывала! Помню. Это же не мужчина, это… это пожизненная психологическая травма в дорогом костюме!

Она говорит громко, размахивая руками, не обращая внимания на пару мамочек на другой лавочке, которые оборачиваются. Её праведный, шумный гнев, как порыв свежего, ледяного ветра. Он сдувает с меня ту тягучую, липкую апатию. Она ругает мою мать так, как я никогда не позволила бы себе. Она поносит Олега такими словами, от которых мне становится… легче. Потому что она права. Абсолютно и бесповоротно права.

— Всё! — заявляет она, хватая свою огромную сумку. — Нагулялись. Собираем детей и идём к тебе. У меня дома муж смеситель на кухне чинит, к тому же к тебе ближе. Чайку попьём, я тебя кормить буду, а то на тебя смотреть страшно — одна кожа да кости от этих нервов!

Я не сопротивляюсь. Мне не хочется ни спорить, ни думать. Я покорно собираю Соню, которая уже вся в снегу и в восторге от игры с Артёмом. То, что мы идём все вместе к нам в гости, радует детей ещё сильнее. Шагаем к моему дому, и Лера не умолкает ни на секунду, считая своей обязанностью отвлекать меня от плохих мыслей.

В моей квартире она ведёт себя как полноправный командир на поле боя. Снимает куртки с детей, отправляет их в комнату играть, идёт на кухню и включает чайник.

— Так, у тебя, как обычно, только сладкое? Давай закажем пиццу и роллы, что думаешь?

Я равнодушно киваю, мне всё равно.

Лерка быстро открывает в телефоне приложение, согласовывает со мной вкусы мои и Сони, отправляет подтверждение заказа и садится напротив, опершись подбородком на кулак.

— Главное, что ты должна понять, — начинает она, глядя на меня с необычной для неё серьёзностью. — Ты ему НИЧЕГО не должна. Ни слова, ни встречи, ни взгляда. Пусть судится, пусть угрожает. Это его проблемы. У тебя есть ребёнок, есть работа, есть свидетельство, где он — пустое место. Мы найдём тебе адвоката — моя свояченица юристом работает, я ей позвоню. А маме… — она делает паузу, и в её глазах мелькает что-то вроде жалости. — Маме ты просто скажи, что тема закрыта. Раз и навсегда. Если хочет видеть внучку — пусть приезжает. Без сюрпризов.

Она говорит, а я слушаю. Её слова не умные, не юридически выверенные. Они простые, бытовые, полные житейской уверенности. И от этого они кажутся такими… достижимыми. Не страшными.

Дети бегают по комнатам, потом устают, и мы усаживаем их смотреть мультики. К этому времени привозят горячую пиццу в коробках, и Соня с Артёмом просто ликуют. Детей усаживаем в детской, а сами садимся на кухне, и Лерка переключается на свои истории: про мужа, который купил пятнадцатую коробку с болтами, про свекровь, про случай в магазине. Её бытовой, немного циничный лепет («Все мужики козлы, но некоторые — просто инопланетяне, как этот твой Олег») — это бальзам. Это напоминание, что у всех есть своя беговая дорожка с препятствиями. Что я — не одна.

Вечер наступает незаметно. Дети, набегавшись и насмотревшись мультиков, засыпают на диване, прижавшись друг к другу. В квартире наконец-то пахнет покоем, как же я ей благодарна.

Подруга собирается, осторожно будит Артёма.

— Всё, Ксюнь, мы пошли. А ты… держись. И забудь про эту ерунду про «перспективы». Твоя перспектива — вот она, спит на диване. И твои торты лучшие в городе. А мама твоя просто… испугалась за тебя. Неправильно, по-дурацки, но испугалась. Но это её страх, а не твоя реальность. Поняла?

Я киваю. Мне нечего сказать. Просто обнимаю её крепко, здесь, в прихожей крепко-крепко.