Санта, подари мне папу!

глава 22

Александр.

Я иду с Боцманом к мусорным бакам — отличный повод совершить лишний круг по двору. Самому себе не признаюсь, зачем. Мозг услужливо подсказывает: «Прогулка после работы. Псу полезно». Но взгляд сам ищет знакомое окно на седьмом этаже. Свет в кухне не горит. Значит, не дома.

Сегодня среда. Значит, теоретически, она пошла забирать дочку из сада. Смотрю на часы. И в этот самый момент вижу их.

Они выходят из-за угла пятиэтажки, где тот самый садик. Ксения ведёт Соню за руку. Идёт быстро, почти несётся, опустив голову в капюшоне. Девочка еле поспевает, семенит ножками. Что-то не так.

Боцман, почуяв знакомых, делает рывок в их сторону. Я не сдерживаю. Мы пересекаем двор, и я здороваюсь, как будто случайно.

— Привет.

Ксения вздрагивает, поднимает голову. Боже, её лицо. Оно не просто усталое. Оно — опустошённое. Под глазами синяки, губы сжаты в тонкую белую ниточку. Она пытается улыбнуться, но получается кислая мина.

— Привет, — её голос сиплый, будто она не разговаривала весь день.

— Дядя Саша! Боцман! — Соня оживляется, приседает, чтобы погладить пса, который уже тычется ей носом в варежку. Потом она смотрит на меня, и в её глазах — та самая детская, неотредактированная правда. — Мы сегодня с мамой не гуляли. Мама грустная. Её плохой дядя хотел обидеть.

Тишина. Громкая, звенящая. Ксения замирает, глаза её расширяются от ужаса.

— Сонечка, не надо... — начинает она, но голос срывается.

— Какой дядя? — спрашиваю я у девочки, опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, голос у меня получается спокойным, ровным, таким я обычно спрашиваю: «Когда началась рвота у питомца?»

Соня пожимает плечами.

— Не знаю. Он с бабушкой пришёл. Потом он маму к стене прижал. Мама сказала, что это игра, но я знаю, это не игра. Она потом плакала, когда я спала.

Каждая фраза как удар током. «Плохой дядя». «Прижал к стене». «Плакала». Во мне всё сжимается в тугой, раскалённый комок ярости. Такой ярости, что пальцы сами сжимаются в кулаки. Я поднимаю взгляд на Ксению. Она стоит, отвернувшись, и я вижу, как дрожит её плечо под тёплой курткой. Она не смотрит на меня. Ей стыдно. Чёрт возьми, ей СТЫДНО, что я это увидел.

— Сонечка, — говорю я тихо девочке. — Подержи Боцмана? Он сегодня очень воспитанный. Держи поводок вот так.

Я вкладываю петлю поводка ей в руку. Она хватается обеими руками, вся превращаясь в сосредоточенность. Пёс послушно садится, будто понимает, что от него требуется.

Я поднимаюсь и делаю два шага к Ксении. Она по-прежнему не смотрит на меня.

— Ксения, — говорю я тихо, но так, чтобы она точно услышала. — Давай отойдём на пару шагов.

Это не просьба. Это — приказ. Тот самый, которым я останавливаю паникующих хозяев у операционного стола. Она машинально поворачивается и делает несколько шагов со мной в сторону, подальше от детских ушей.

— Что случилось? — спрашиваю я прямо, глядя ей в лицо.

Она качает головой, губы дрожат.

— Ничего. Глупости. Соня всё преувеличивает…

— Зачем врёшь? — обрываю я, голос звучит резче, чем хотелось, но чёрт побери, её «плохой дядя» прижал её к стене. — Кто он?

Она закрывает глаза. Видно, как она борется сама с собой — сказать или сбежать. Но сил бежать, кажется, уже нет.

— Олег. Отец Сони. Вернее… биологический отец. Тот, которого нет в свидетельстве.

— И что он хочет?

— Всё, — она выдыхает, и в этом слове — вся её беспомощность. — Его мои родители в гости привезли. Он, видите ли, хочет «участвовать». А мама… мама считает, что нам нужно с ним воссоединиться. Ради «полноценной семьи».

У меня в голове складывается пазл. Её истощённое лицо сегодня. Её паника на кухне, когда она гнала его вон. Её мать, которая вместо защиты дочери, втюхивает ей того, кто однажды выбросил их обеих на помойку. Комок ярости во мне начинает пульсировать, горячий и чёткий.

— Он угрожал тебе? — уточняю я. Мне нужны факты. Не эмоции. Факты.

— На словах. Говорил про адвокатов, про опеку… Что «добьётся своего». А вчера… когда я выставляла его за дверь… он попытался…

Она не договаривает, касается пальцами своей щеки. Этого достаточно. Мне хочется разбить что-нибудь. Но я дышу. Глубоко. Как перед сложной операцией.

— У тебя есть доказательства? СМС, письма, записи разговоров?

Она смотрит на меня с пустым удивлением, будто я заговорил на латыни.

— Нет… Зачем? Он просто говорил…

— Потому что слова — это ничто, — говорю я резко. — А вот письменная угроза, попытка физического контакта против твоей воли — это уже что-то. Слушай меня внимательно.

Я говорю медленно, чётко, как диктую протокол лечения:
— Первое: если он напишет или позвонит с угрозами — сохраняй всё. Каждое слово. Второе: тебе нужен юрист. Семейный, жёсткий. У меня есть знакомый. Я дам тебе контакты. Третье: ты ни в чём не виновата. Ни в том, что он появился, ни в том, что твоя мать поступила крайне глупо. Твоя задача сейчас — не паниковать. Твоя задача — защищаться. По всем правилам.

Она слушает, широко раскрыв глаза. В них читается не облегчение, а скорее шок. Шок оттого, что кто-то не говорит «ой, бедняжка», а выдаёт чёткий план. Что кто-то встаёт на её сторону не на словах, а на деле.

— Зачем ты это делаешь? — шепчет она. — Это же не твои проблемы…

Я смотрю на неё. На эту уставшую, сильную, сломленную не один раз женщину, которая даже сейчас вместо того, чтобы заботиться о себе, думает, что обременяет меня. Смотрю на её дочь, которая доверчиво треплет Боцмана за ухом. И понимаю, что уже слишком поздно задаваться этим вопросом.

— Потому что он уже сделал это моей проблемой, — говорю я просто. — Когда он пришёл на мою территорию. И тронул то, что… — я запинаюсь, подбирая слова. — То, что я уже считаю своим.

Она замирает. Воздух между нами сгущается, становится тяжёлым от несказанного.

— Сонечка, — окликаю я девочку, разрывая это напряжение. — Дай поводок, пора Боцмана домой вести. И маму твою тоже, кажется, а то она скоро совсем замёрзнет.