Санта, подари мне папу!

глава 23

Телефон звонит, когда я в полном расстройстве пытаюсь измерить сахар для сиропа без весов — мои кухонные весы вчера скончались, упав со стола. Я вздрагиваю, просыпая горсть кристаллов на стол, и хватаю гаджет, даже не глядя на экран.

— Алло?

— Ксения. Это Александр.

Его голос в трубке звучит привычно низко, но без прежней сухой отстранённости. Что-то в нём мягче. Или, мне кажется?

— Да, я слушаю, — говорю я, отодвигая миску и садясь на стул. Сердце, дурак, начинает биться чуть чаще.

— Я созвонился с тем юристом. Алексеем. Он специалист по семейным делам, очень толковый. Дал ему краткую выжимку. Он готов с тобой пообщаться. Когда тебе удобно?

Он говорит всё это деловито, по пунктам. Но за этой деловитостью стоит что-то ещё. Настойчивость. Вовлечённость. Я не просила его «звониться» с юристом. Он сделал это сам.

— Я… не знаю, когда… — начинаю я, сбитая с толку. — Спасибо, конечно, но ты не должен был…

— Я должен был, — перебивает он коротко. — Чтобы ты не теряла время. Его контакты сейчас сброшу. Договоришься с ним — отлично. Если будут вопросы — звони.

Наступает пауза. Не неловкая, а какая-то… заряженная. Я слышу его дыхание в трубке. Он явно ещё не всё сказал.

— Александр, — говорю я тихо. — Спасибо. Правда. Я… я не ожидала такой поддержки.

Ещё одна пауза. Более долгая.

— Ксения, — начинает он, и голос его звучит глубже, будто он подбирает слова. — Мне нужно кое-что сказать. Прямо. Пока у нас есть время, и никто не мешает.

У меня перехватывает дыхание. Я инстинктивно понимаю, к чему это.

— Может, не надо… всё и так понятно, — лепечу я, пытаясь сбежать, как всегда.

— Нет, не понятно. Для меня — понятно. А для тебя — нет. Поэтому слушай.

Он говорит это без давления, но так, что спорить невозможно. Я молчу, сжимая телефон.

— Ты мне небезразлична, — говорит он. Просто. Без пафоса. Как констатацию факта. — И Соня твоя мне очень нравится. И ваш белый упрямец на подоконнике тоже. Я ввязываюсь в эту историю с юристами и угрозами не из чувства долга. И не из-за того, что мне делать нечего.

Мои ладони становятся влажными. Я ничего не отвечаю. Не могу.

— Сейчас у тебя стресс, куча проблем, и последнее, что тебе нужно — это ещё чьи-то чувства на голову. Я это понимаю. Но я не хочу, чтобы ты гадала. Чтобы думала, что это просто благотворительность. Это не так.

Он делает паузу, давая мне переварить.

— Я не буду давить. Не буду торопить события. Но я хочу, чтобы ты знала мою позицию. Я здесь. И я на твоей стороне. Со всеми вытекающими. Если… если я тебе неприятен, если моё внимание тебе в тягость — скажи прямо. Сейчас. И я отступлю. Не буду мешать. Обещаю.

В его голосе нет обиды. Есть предельная честность. И от этой честности страшно. Потому что теперь нужно отвечать также честно.

Я закрываю глаза. Передо мной всплывает его лицо: усталое, резкое, с пронзительными глазами. Его руки, уверенные и нежные с Бубликом. Как он пил чай у меня в кухне. Как он слушал меня вчера во дворе, и в его взгляде была не жалость, а ярость на Олега.

Он ждёт. Тишина в трубке кажется оглушительной.

— Ты… ты мне не неприятен, — выдавливаю я наконец, и голос звучит хрипло, чужо. — Совсем наоборот.

— «Наоборот» — это как? — спрашивает он, не ехидно, всерьёз, ему нужна конкретика.

Я чувствую, как жар медленно поднимается от шеи к щекам. Сказать такое по телефону, не видя его глаз… в каком-то смысле даже легче.

— Это значит… что ты мне тоже нравишься, — говорю я, почти шёпотом, и тут же хочу провалиться сквозь землю от стыда за эту школьную формулировку.

Но он не смеётся. Он молчит секунду, потом я слышу, как он тихо, с облегчением выдыхает.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда вопрос решён. Не будем больше его трогать. Договорились?

— Договорились, — киваю я, хотя он этого не видит.

Наступает новое молчание. Но теперь оно совсем другое. Тёплое, почти осязаемое. Как будто мы оба улыбаемся в свои трубки, не зная, что сказать дальше.

— Пригласишь на чай? — меняет он тему, и в его голосе снова появляются знакомые, лёгкие нотки, почти шутливые. — Твои сладости просто бомбические, я уже скучаю.

— Хорошо, — отвечаю я, и сама удивляюсь, как легко заговорила. — В субботу я буду делать тестовую партию мини-кексов с новым топпингом, побудешь дегустатором?

— Спрашиваешь! У меня уже слюнки потекли, теперь не дождусь нашей встречи, — в его голосе азарт вперемежку с тихой нежностью, я это чувствую, теперь после высказанного вслух, от этих ощущений уже не отмахнуться. — Я буду давать только самые честные оценки. Как человек, которому ты… стала очень дорога.

От этих слов у меня в груди распускается что-то тёплое и невероятно лёгкое. Словно гиря, которую я таскала на плечах последние дни, вдруг растаяла.

— Обязательно, — улыбаюсь я. — Буду ждать жёсткой, но справедливой критики.

— Обещаю, — говорит он и потом добавляет, уже серьёзнее: — И с юристом созвонись. Чем раньше, тем лучше.

— Созвонюсь. Обещаю.

Ещё мгновение тишины. Приятной, не давящей.

— Тогда… всего хорошего, Ксюш.

— Пока.

Он кладёт трубку первым. Я медленно опускаю телефон на стол и сижу, глядя на рассыпанный по столешнице сахар. Щёки горят, будто я час просидела у печки. В груди — непривычное, давно забытое чувство. Не просто симпатия или надежда. Чувство… защищённости. Того, что за спиной появилась стена. Крепкая, молчаливая, но незыблемая.

Я провожу ладонью по горячему лицу и вдруг заливисто смеюсь. Одна, на кухне. Смеюсь от облегчения, от смущения, от этой дурацкой, нелепой, прекрасной неопределённости.

Потом встаю, нахожу в телефоне новый контакт от Саши — «Алексей, юрист» — и набираю номер. Теперь я могу. Теперь — не страшно. Потому что впервые за долгое время я не одна. И это знание слаще любого топпинга в мире.