Сапфировы. Герб желаний.

Глава 1. Руины и первый ход

Извозчик остановился, не дожидаясь команды.

— Дальше не поеду, — бросил кучер.

Владлен глянул на дорогу. Разбитая, но ехать можно. Потом посмотрел на ворота.

Когда-то кованые, с геральдическими завитками, теперь они просто висели. Одна створка привалилась к столбу, вторая сошла с петель и стояла поодаль, как пьяный гость. Ограда уцелела местами, прочее ушло в крапиву и репей, только ржавые пеньки торчали.

Владлен расплатился, сдачу кучер мог забрать себе за компанию с нервами, и вышел на мостовую.

За спиной лежал ноябрьский Петербург — мокрый булыжник, небо как свинец, запах реки и угольной гари. Здесь, на окраине, даже эта привычная серость разбавлялась чем-то честным: ни газа, ни шума, несколько голых вязов, чьи ветки напоминали трещины на старом фарфоре.

Владлен поднял воротник и двинулся к воротам.

Кованый узор оказался простым орнаментом — листья, завитки, безвестный кузнец. На правом столбе уцелела табличка, зеленоватая, с почти стёртыми буквами. «С-ф-р-вы» — он дочитал по памяти. Сапфировы.

Толкнул створку, вошёл.

Дорожку залило вчерашним дождём, кое-где её перехватывала жухлая трава. Особняк проступал сквозь голые ветви и туман — три этажа, фасад в классическом стиле, лепнина с акантовым узором, осыпавшаяся проплешинами. Восемь окон, все забраны досками, из одной щели лезла бурая растительность. Крыльцо держалось — три каменных ступени, колонки по бокам, левая чуть косила.

Он поднялся. На двери висел чужой навесной замок, повешенный лет пятнадцать назад. Ключ лежал в кармане, переданный поверенным с такой миной, будто его заставили вручать дохлую крысу. Замок проржавел, но открылся. Дверь рассохлась, пришлось навалиться плечом — сдалась с утробным скрипом.

Владлен вошёл.

В нос ударила сырость, смешанная с запахом старого дерева и плесени. Темнота была не кромешная — свет сочился сквозь щели в досках длинными полосами, в которых плавала потревоженная пыль. Пыли здесь хватало.

Прихожая — пустая рама от зеркала, тёмная, резная. Стекло вынули и унесли, рама оказалась слишком тяжёлой для любителей лёгкой наживы.

Он двинулся дальше.

Доски в прихожей скрипели. В коридоре одна половица ушла вниз с треском. Владлен перенёс вес и заглянул в дыру — подвал, темнота, землей пахнет.

Дальше пошёл осторожней.

Первая комната справа — библиотека или курительная. Полки пустые, только на одной сиротливо жались несколько томов. Он провёл пальцем по корешкам — пыль. Названия не читались. Молитвослов без крышки. Люстра под потолком, бронзовая, затянутая паутиной так, что та, похоже, её и держала.

Столовая. Дубовый стол — тяжёлый, его не вынесли, бросили. Потемнел, пошёл разводами. Восемь стульев, у нескольких продавлены сиденья. На столе чёрный подсвечник, когда-то серебряный. Владлен покрутил его — три ветви, витой стебель, герб срезан аккуратно, вровень с металлом. Канцелярия работала чисто.

Кухня встретила холодом. Изразцовая печь в бело-синих плитках, дверца сломана, копоть. Ведро без дна, на крюках чугунные кастрюли — добротные.

Второй этаж. Восемь комнат — в каждой пыль, сорванные обои, остовы мебели. В одной железная кровать без матраса, голый скелет. В другой детская этажерка с облупленной росписью. В третьей кто-то нарисовал углём на стене человеческий силуэт.

Третий этаж — бальный зал. Высокий потолок с лепным медальоном, люстра, хрустальные подвески. Когда сквозь щели прошёл отсвет, несколько граней поймали свет и бросили на стену призрачных зайчиков. Паркет наборный, дубовый, звезда в восьмиугольнике — вздулся, потрескался, но рисунок угадывался. Вдоль стен пилястры, между ними картины. Большинство сорваны, остались только бледные прямоугольники на обоях. Но одна висела на месте.

Портрет.

На дальней стене, в тёмной дубовой раме, маслом, с той тщательностью, которую называют академической: каждая морщина, каждый блик на пуговицах, каждый седой волос.

Владлен остановился в центре зала.

Мужчина лет шестидесяти. Тёмный мундир без излишеств, два ордена. Руки сложены на столе, рядом книга. На мизинце левой руки — перстень с зелёным камнем.

Владлен видел деда в детстве, мельком. Обычный пожилой человек с умными глазами, ничего легендарного. Но портрет не тронули.

Зал стоял вокруг — холодный, пыльный, с зайчиками от хрусталя на стенах.

Двадцать лет дом был никому не нужен. Канцелярия срезала гербы, вывезла книги и серебро, повесила замок. Время доделало остальное. Дому оставили ровно столько, чтобы он ещё был домом, а не грудой кирпича.

Наследство Сапфировых. Три этажа, восемь комнат, прогнивший пол и люстра в паутине. Ни герба, ни титула, ни места в Совете. Фамилия, которую в приличных домах не произносят. Два родственника: сестра — следователь Канцелярии, и дядя Ефим. И вот это здание.

Владлен обвёл зал взглядом.

Потолок высокий, метра четыре. Окна большие — если снять доски, будет светло. Паркет требовал ремонта, но форму сохранил, и мастер своё дело знал. Люстра под слоем пыли — дорогая, настоящая. Пилястры целы. Лепной медальон цел. Зал строили для людей.

В нём можно было принимать гостей. Если выгрести пыль, починить паркет, почистить люстру, снять доски с окон, вдохнуть тепло в печи. Если найти женщин, умеющих держать пространство. Если сделать из этого место, куда приходят не из вежливости, а потому что здесь хорошо.

Дом Умиротворения.

Он произнёс это вслух, проверяя, как звучит. Эхо от голых стен.

Посмотрел на портрет деда. Серьёзное лицо, умные глаза, перстень с зелёным камнем на пальце.

— Подождите ещё немного, — сказал Владлен.

Люстра поймала ещё один отсвет, бросила зайчика на стену рядом с портретом. Кусочек ноябрьского света упал на раму, скользнул по дубу — и погас.

Владлен достал блокнот и карандаш. Первая строка: «Паркет». Вторая: «Печи». Третья: «Доски с окон». Ниже добавил: «Повар», «Музыкантша», «Управляющая».