Сапфировый рай. Индия.

Глава 3.

Глава 3.

Голубая пыль рассвета

Рассвет в Дели приходил небаюкающим, а деловым — как человек, который открывает ставни одной рукой, другой уже ставит на огонь молоко. Улицы ещё не нагрелись, серые тени лежали в щелях между домами, и только небо выше куполов розовело, напоминая мякоть разломленного гуавы. Сначала запели молочники, потом, будто стежками, к их крикам пришились голоса продавцов угля, жён, выносящих метёлки из сорго, и мальчишек с корзинами жареных орехов. Пахло сырым камнем, влажной пылью и первым дымком — лёгким, терпким, ещё не тяжёлым.

Анна — Аниша вышла во двор с чашкой чая. На языке рассыпался сахар, кардамон оставил тёплую горчинку. Ладонь сама нашла запястье — тонкое серебро нити и маленькое, как капля неба, ядро сапфира. Камень был прохладен; ночь выпила из него лишний жар, оставив ясность.

— Готова? — спросил Дада, выходя за ней. Лицо — помятое от сна, но взгляд — острый, как у птицы перед взлётом. На рукаве курты — темноватые крошки серебряной пыли, значит, старик и ночью заглядывал к инструментам.

— Готова, — сказала она. — «Лестница» держит свет. Камень лёг ровно.

Старик кивнул чуть заметно, будто отметив для себя и спрятав одобрение в карман.

Во двор, не потревожив ни одного листа жасмина, вошёл Радж. Он не спешил — шёл той ровной, внимательной походкой, которой идут люди, умеющие слушать уличный шум как музыку, а не как гвалт. На плечах — простая накидка, грубая ткань на бёдрах, на ногах — крепкие кожаные сандалии. Волосы собраны кожаным шнуром, на виске — короткая белая полоска шрама, как дорожка света.

— Мир дому, — сказал он, и голос его странно совпал с тем утром — таким же сухим и тёплым.

— И тебе — благой дороги, — ответил старик. — Возьми воду.

Радж сделал два коротких глотка из глиняной чашки, поставил её туда же, где взял, и едва заметно кивнул Анне: «Пора». В этом кивке было столько уважения и деловой ясности, что ей на секунду стало легко — как бывает, когда человек с тобой на одном темпе дыхания.

---

Переулок между лавкой Прашанта и мастерской корзинщика окончательно проснулся. Прашант, щурясь, стянул тент, кашлянул и, увидев троицу, распахнул улыбку — слишком маслянистую, чтобы быть совсем искренней.

— Ах, наши уважаемые… — протянул он, уже вытаскивая из-под прилавка деревянную лопатку, перемешать горки куркумы и чили так, будто они как раз сейчас понадобились. — Чем могу служить цветам госпожи удачи?

— Вчера днём здесь был шум, — просто сказал Радж. — Кто кричал?

— Шум? — изобразил удивление торговец. — О, у нас шумит каждый день. Рынок же. Люди любят специи. Специи любят людей.

Анна не стала смотреть ему в глаза. В этом мире глаза продавцов — как полированные котлы: блестят и показывают то, чем их натирают. Она повернулась к стене, к той самой трети кирпичей, где вчера заметила потёртый след. Нежно, будто к щеке ребёнка, приблизила пальцы на расстояние, где кожа ещё не касается пыли, но уже «помнит» её. Синяя нота. Сапфир действительно «садился».

— Ваш сосед вчера ругался, — сказала тихо. — Кричал на молодую жену за разбитую бутылочку масла. У неё волосы пахнут лимонной травой. Она привыкла их натирать; знает, что это красиво.

Торговец дёрнул щекой. Значит — попала. Он коротко метнул взгляд влево — туда, где двор корзинщика выходил в этот же проход. Взгляд получился бы незаметным, если бы не привычка Анны ловить такие «ниточки».

— Корзинщик шумел, — улыбка чуть-чуть «съехала». — Он громко любит мир.

— А кто любит тихо? — спросил Радж.

— Тихо любят те, у кого товар дорогой, — мимоходом сказал Прашант и вдруг, будто одумавшись, закатал глаза: — Боги-боги, ну не я же следопыт!

Радж не давил. Лёгким кивком поблагодарил и перешёл во двор корзинщика. Здесь пахло бамбуком, мокрой глиной и тростником. На верёвках висели свежие ленты лущёного бамбука, рядом лежали клубки бечёвки. На ступеньках, поджав босые ноги, сидела девушка — тонкая, как травинка, с блестящими от масла волосами. Рядом — глиняный кувшин с водой и мисочка с сероватым порошком — сушёная глина. На запястье — красная нить. Под глазами — тёмные тени недосыпа.

— Мир дому, — произнёс Радж одинаково уважительно.

Изнутри вышел хозяин — плечистый мужчина лет тридцати с небольшим, лицо обветрено и грубо, но глаза беспокойные: бегают, как мыши под корзиной. На руках — следы верёвочных ожогов, срез куртки по краю свежий — жена подлатала на скорую руку. Пахло от него не только бамбуком: в тени, где лежала связка тростника, спряталась тонкая струйка чего-то кислого — дешёвое рисовое пиво.

— Что угодно почтенным? — голос корзинщика звучал угодливо. — Корзина для фруктов? Корзина для белья? Я делаю крепко. У меня крепко держит.

— Вчера днём ваша жена разбила бутылочку масла, — спокойно сказала Анна, словно обсуждая погоду. — Вы кричали. В этом проходе кто-то сорвал мешочек у девочки. Вы видели?

Мужчина качнул головой слишком быстро — движение получилось не отрицанием, а упрямым отталкиванием.

— Мы корзины делаем, а не на людей смотрим! Кто будет смотреть и делать, у того корзина развалится! — Он улыбнулся; улыбка — широкий плоский лист, под ним — нерв.

Анна присела, будто рассматривала плетение у ближайшей корзинки.

— Вчера на вашем пороге кто-то упёрся локтем, — она постучала пальцем по чуть розоватому отпечатку. — Глина — ваша. Но отпечаток лёг сверху на куркуму, которая осела из лавки Прашанта только после полудня. Значит, локоть был позднее. А вы говорите — «не смотрим». Но локоть-то вытирали.

Жена, доселе молчавшая, больше не выдержала. Коротко ахнула, прижав пальцы к губам, и снова опустила глаза — как учат опускать в этом городе молодых. Но в этом ахе было не признание вины, а страх.

Радж сделал полшага назад — освобождая пространство Анне. Он умел это — отойти, не переставая прикрывать.

— Мы не обвиняем, — мягче сказала Анна. — Мы ищем девочку. Она маленькая. Её могли испугать, могли схватить не зло, а глупо.