Саркатиан: Дети лжи

Глава 1: Лиловое пламя

Тварь шла медленно.

Не бежала — тяжело переставляла когтистые лапы, скрываясь среди кривых, искорёженных деревьев. Их кора отливала гнило-фиолетовым под редким серым светом, едва пробивавшимся сквозь вечную пелену туч.

За ней по пятам следовала одинокая фигура, словно сотканная из мрака и паучьего шелка. Дыхание её было ровным и спокойным, но сжатая в кулак левая рука выдавала напряжение. Грязь чавкала под сапогами, цепляясь, словно живая. Воздух — густой: пахло разложением, болотной тиной и приторной сладостью уродливых растений, чьи шипы цеплялись за плащ, похожие на обглоданные рёбра, торчащие из земли.

Она выслеживала этого Искажённого три дня и три ночи — долгих, наполненных шнырянием по болотам и моросящим дождём. Когда-то давно это создание было прекрасным хранителем природы, настоятелем берёзовых рощ и лесных чащ. Теперь же оно — горбун с кожей, покрытой буграми и чешуйчатыми наростами цвета запёкшейся крови, с клыками длиной с палец и одной рукой, превратившейся в костяной серп.

Чудовище уже давно держало в страхе деревню у Ржавого Болота, утаскивая последних тощих коз и ревя по ночам под запертыми воротами поселения. Охотница видела лица селян — серые и впалые — сквозь щели в стенах их домов: жалкого скопления утрамбованной земли, камней и гнилого дерева на горизонте. Безысходность чувствовалась в каждом вздохе жителей, отчаяние пропитало их плоть и кости. Как и всё остальное в Элеоне.

Тварь вывела её к заболоченному озерцу. Вода стояла маслянистой плёнкой, отражая искажённые очертания деревьев. Здесь девушка решила устроить засаду: притаиться, подождать, пока существо наклонится к воде, и застать его врасплох. Она замерла, слившись с тенью огромного трухлявого пня, поросшего голубоватым лишайником.

Чёрные глаза фиксировали каждое движение горбуна.

Сейчас.

Она выскочила бесшумно, словно промелькнувшее видение на грани сна и яви. Кинжал тускло сверкнул, целясь в шею, но искажённое мучением создание среагировало быстрее, чем можно было ожидать от неповоротливой туши. Костяной серп метнулся вверх, с ошеломляющей силой отбивая удар. Девушка поскользнулась на гнилом корневище — какой позор. В следующее мгновение клыки, отдающие падалью и смрадом болотной воды, оказались в дюйме от её горла.

Рефлекс оказался сильнее разума. Сильнее страха.

В глубине груди, под рёбрами, нестерпимо полыхнуло ледяное пламя. Вены на шее девушки вздулись, и этот свет — лиловый, пульсирующий, будто пробивающийся из самой сути — устремился к левой руке. С губ сорвался хриплый звук, больше похожий на стон загнанного зверя, чем на человеческий голос.

Эта боль была выше человеческой, и тварь её почувствовала.

Искажённый, уже готовый к смертоносной атаке, вдруг замер. Его маленькие, почти скрытые наростами глаза расширились от внезапного, животного ужаса. Оно почуяло не просто угрозу — нечто чужеродное, родственное силе Разломов, его породивших, но всё ещё... иное. Древнее? Тварь высоко завыла и рванула назад, спотыкаясь о корни.

На короткий миг боль парализовала девушку, добравшись до самого нутра, где беспокойно металась искра. Едва удержав оружие, она прыгнула вперёд и вонзила кинжал в спину отступающего горбуна — точно в то место, где когда-то билось сердце. Тварь рухнула в воду, взметнув брызги. Дернувшись раз, она затихла навсегда, испустив жалобный стон, словно давно мечтала о покое.

На болоте остались лишь тишина, тяжёлое дыхание девушки и звук воды, смывающей чёрную кровь с берега. Боль отступала медленно, оставляя после жжения глухую, нудную ломоту в костях. Она подошла к безжизненной туше и с трудом оторвала костяной серп.

Выпрямившись, она глубоко вздохнула, прикрыв глаза и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Беловолосая нащупала на поясе флягу с горьким зельем и сделала глоток. Лекарство обожгло горло, но принесло минутное облегчение, заставив чёрные прожилки под кожей ненадолго утихомириться.

Именно в этот момент в её груди зародилось тревожное, тянущее чувство. Повинуясь ему, она углубилась в чащу. Воздух становился гуще, флора — всё более мерзкой. Давление нарастало, но это была не погода. Знакомое, тошнотворное предчувствие — близость источника.
Порчи. Разлома.

Она нашла его. Не трещина, а зияющая рана на ткани мироздания, разрыв материи, не поддающийся осмыслению. Над ним дрожало марево, искажая пейзаж. Земля вокруг была мертва — серая, как пепел, и, несмотря на болотистую местность, абсолютно сухая.

От Разлома исходил низкий, не слышимый ушами, но ощущаемый костями гул. Растения рядом превратились в застывший кошмар — кристаллизованные стебли фиолетового и кроваво-алого цветов тянули острые щупальца к бездне.

У самого края, лицом вниз, лежало тело. Целое. Обрывки чёрного жилета поверх серой рубахи, сапоги со знакомым клеймом. Девушка перевернула его. Кожа покойника напоминала пергамент, неестественно натянутый на кости. Глаза высохли, а рот застыл в беззвучном крике.

Юный охотник Ордена был иссушен. Не тварью — особым ритуалом, с которым она была знакома ближе, чем хотелось бы. Её взгляд скользнул по земле рядом: там был выжжен чёткий символ — горящая свеча, которую обнимали языки пламени. Знак «Чёрной Свечи». Его Искра стала пищей для Истока. Усталость сжала горло, голова заныла — давление воли, усиленное ритуалом, влияло на её собственную, ослабленную искру.