Сбежавшая невеста, или Вы любите цветы, милорд?

Глава 9

Плавание, казалось, длилось целую вечность.

Я лежала в тесной, низкой каюте, вжавшись в несвежий, слежавшийся матрас, и слушала, как скрипят доски корабля, шумят волны. Скудный свет едва пробивался через крошечное окошко.

Слабость была такой всепоглощающей, что я не могла пошевелить даже пальцем, и всё время спала.

Иногда мне снились кошмары. В них я отчаянно убегала от огромной паучихи с жирным, лоснящимся брюхом и лицом мачехи. Ее лицемерно улыбающийся рот был огромен, и из него выпирали огромные, мощные жвала.

– Аме-елия… Аме-елия… – обманчиво ласково звала она меня, быстро перебираясь по паутине. – Где же ты, девочка моя? Я так по тебе скучаю… – Говоря это, паучиха-мачеха плотоядно скалила свои острые, нечеловеческие зубы. – Где ты? Иди ко мне…

Моего плеча что-то коснулось, я вздрогнула, отчаянно застонав:

– Нет! Нет! Не надо!

– Вот видишь, – проворчал низкий, мужской голос, и мне в нос ударил крепкий запах мужского, застарелого пота. Запах неприятный, зато не паучий, а человечий, чему я даже обрадовалась. – А ты говорил, что померла, точно померла! Ну-ну! Жива она ещё.

– Ну и что, что жива, – возразил первому мужчине второй, более молодой голос, с заискивающими нотками. От него пахло луком. – Это ненадолго. К ночи точно отмучается. Не дольше. И деньги ей уже не нужны. А вот нам нужны.

Грубая, шершавая рука полезла в карман моего платья. Я почувствовала, как чужая ладонь обшаривает его и достает увесистый кошель, который вручила мне блондинка, перед тем как толкнуть к трапу «Ласточки».

Я была слабой. Настолько, что, когда у меня воровали деньги – последнее, что у меня оставалось – никак не могла защитить себя.

Рядом зазвенели монеты, которые пересчитывали воры, затем они радостно зашептались:

– Ого! А на вид нищенка!

– Ее же богатая дама привезла. Я сразу понял, что она не так проста. Есть чем поживиться.

– А если она придёт в себя?

– Она даже есть не выходит. Так что никто не узнает. Главное – молчи.

Я слушала чужой разговор и думала только о том, что, наверное, они правы. Я не могу встать, чтобы поесть. У меня нет сил. А я так хочу пить, что губы растрескались от жажды.

– Пить... – взмолилась. Мой слабый голос прозвучал совсем тихо, безжизненно.

Обидно, что я все-таки смогла сбежать, но умру, так и не насладившись свободой.

Деревянная ложка коснулась моих сухих губ, и в рот полилась прохладная вода.

– Не серчай на нас и зла не держи, – произнёс низким, хриплым голосом первый мужчина. – Денежки тебе уже не пригодятся, а мы выпьем за тебя и помянем.

Я не злилась. Вот совсем. Напившись вдосталь, снова провалилась в забытьё и всё забыла.

Потом корабельная качка прекратилась, запах смолы, к которому я уже привыкла, пропал. Меня подняли на матрасе, куда-то понесли, громко и бранно чертыхаясь под раздраженный бас капитана «Ласточки».

Затем меня разбудила жуткая тряска.

Собрав силы, я приоткрыла глаза. Меня везли на телеге, лежащей на соломе, по незнакомому городу. Здесь было еще тепло. Лето не сменила осень, и надо мной раскинулось ясное, лазоревое небо с белыми облаками-барашками.

Я хочу жить! Я так хочу жить!

Наконец, тряска закончилась. Меня внесли в дом, где пахло бедностью, плохой едой, немытыми телами и положили на жёсткую, узкую кровать.

«Где я? – заволновалась я. – Какая еще беда свалилась на меня?»

Но забытье снова унесло меня.

Кто-то милостиво поил меня водой. Иногда в рот попадала и капустная похлёбка – недосоленная, склизкая. Но даже ей моё измученное тело было радо, и в один из дней (или не дней) я проснулась от женского шёпота:

– Бедолага. Такая молодая и так страдает. Кожа да кости остались.

– Тогда вольём ей снадобье Бардихи. Может, исцелится, а?

– Скорее помрёт от ее мерзкого пойла.

– Ну хоть без страданий. Отмучается быстрее, а то стонет и стонет, спать не даёт.

– И то верно. И нам не придётся давиться этой гадостью. Из чего Бардиха её только варит?

– Даже представлять не хочу. Но судя по вкусу и запашку, не иначе, как из крысиного помету и навозу. Но если девчонка выживет, я буду пить гадость Бардихи утром, в обед и вечером.

– Ха-ха-ха… – расхохотались женщины, находившиеся в помещении. – Ловим тебя, Ади, на слове.

– Девоньки, зажимайте носы! – скомандовала какая-то женщина. – Откупориваю бутылку.

Раздались шлепки босых ног по полу, и я физически ощутила, как от меня все отошли.

– Шпык! – раздался приглушенный хлопок. Булькнула жидкость, моих губ коснулась теплое стекло, нагретое чьими-то руками.

Что-то горькое, гадкое на вкус и омерзительное на запах, просто отвратительное, полилось мне в рот.

Я сжала зубы, но меня грубо заставили проглотить жидкость. Чтобы не стошнило, сильные пальцы зажали рот.

– Ох, ну и душок! – фыркнула Ади, зажимая нос. Я узнала ее по звонкому голосу.

– Омерзительный. Но если оно поможет, утром, в обед и вечером, да? Мы запомнили.

Раздались смешки, и обо мне забыли.

Не знаю, сколько я пролежала. Я уже сбилась со счета, сколько раз мне приходилось пить ненавистное пойло некой Бардихи. И подозреваю, что поили меня им за всех тех женщин, с которыми я находилась в казённой лечебнице для бедных. Ведь именно сюда я попала с корабля.

Какая ирония судьбы!

Сбежать из родного дома, чтобы не попасть в лечебницу для душевнобольных, и попасть в другую лечебницу, где все лечение заключалось в том, что приходил пьяный дворник и приносил снадобья своей родственницы, которая варила их по рецептам, вычитанных во всяких сомнительных брошюрах и книгах.

Все это я узнала из разговоров таких же несчастных женщин, как и я.

Если они отказывались пить сомнительные снадобья, дворничий урезал и без того скудные порции еды. Если же их выливали, приходилось наслаждаться в палате жутким до отвращения амбре, от которого выворачивало.