Сбежавшая жена. Аптечный сад попаданки

Глава 6.4.

Я даже не отшатываюсь, отлетаю назад в ужасе. Не знаю, самой ли каким-то чудом удается вырваться, или муж просто отбросил-выпустил. Где-то по дороге роняю тючок с вещами, чуть не падаю и останавливаюсь прижавшись спиной к стене.

Дальше бежать некуда.

– Далеко собралась, моя такая робкая, пугливая и плаксивая женушка? – голос у барона негромкий, льдисто-вкрадчивый, как зимний холод, пробирающийся под одежду. Для того, чтобы убить неосторожного, того, кто вовремя в теплом доме не спрячется.

У меня в этом мире нет дома, только тюрьма, из которой не получилось вырваться.

– Я… пока я работаю, кто-то заходит ко мне в комнату, – судорожно пытаюсь подобрать более-менее внятное объяснение и своему ночному бодрствованию, и тюку с пожитками, который супруг не мог не заметить, – у меня и так не много вещей, а их то рвут, то пачкают. Вот и решила перенести к Марте пока все спят, незаметно.

Если он заглянет в торбочку… Там не только одежда, еще и съестные припасы упакованы. Для них оправдание никак не придумаешь. Сказать, что до меня добрался страшный монстр по имени «ночной жор» и постоянно требует жертвоприношений хлебом и копченым окороком?

Какая же дурь в голову от испуга лезет!

Все желание шутить даже вот так, на фоне подступающей истерики, пропадает, едва барон отходит от двери в мою сторону. Меня охватывает самая настоящая паника, и все силы уходят на то, чтобы не закричать, не забиться в судорожных рыданиях.

Всего лишь от одного вида супруга.

– И ты еще смеешь жаловаться? Почему же у тебя мало тряпок и драгоценностей? Отвечай! – резкий окрик бьет наотмашь, не хуже пощечины, которой меня муженек в новом мире встретил.

Очень хочется ответить правду, – что этот гада мое наследство захапал и тратит деньги вместо жены на любовницу, вот и нет у меня ни единого колечка с брошкою, но… Говорить такое в теперешнем положении будет откровенной глупостью. Ничего нового я супругу не открою, только разозлю еще сильнее. Поэтому отвечаю дипломатично:

– Я не жалуюсь, просто объясняю, куда несу свои вещи.

Вот только и это барона почему-то не устраивает.

– Не жалуешься, значит? – холодные сильные пальцы подцепляют меня за подбородок, крепко стискивают, тянут вверх, заставляя задирать голову, – ты никогда не жалуешься! Только изображаешь из себя святую мученицу и льешь слезы по своему покойнику!

Нет, ну если он очень хочет, могу и пожаловаться. У меня столько претензий за все это время накопилось, – недели не хватит выслушивать. Но терзают смутные сомнения, что толку от них будет ноль целых и хрен сотых. И никакой пользы для меня, окромя конкретного вреда.

– Какая же ты жалкая! Смотреть мерзко!

От резкого брезгливого движения барона голову отбрасывает назад, прямо об стену. Опускаю ресницы, пряча невольно выступившие слезы и… ненависть. А еще, мне по настоящему страшно смотреть в глаза мужу. Такой хищный, острый, пренебрежительный у него взгляд. И движения тоже волчьи, – мягкие, неслышные, – словно зверь, готовый к прыжку вокруг меня круги нарезает.

Все ближе, ближе, сейчас вцепится!

– Что молчишь?! Не твердишь, захлебываясь рыданиями, о своей вечной любви к жениху, о том, как я тебе противен? Это же твое любимое занятие!

Я прикусываю губу, пытаясь понять: чего там наговорила моя предшественница? До чего же обидно, что ничего из ее семейной жизни мне не показали. Но догадаться нетрудно, раз барон погибшего жениха упоминает.

Мдааа, признаем честно, высказывать подобные вещи мужу, да еще и с настолько скверным характером, было явно не самым умным поступком девушки. Барона это ни капельки не оправдывает, зато становятся понятнее их странные отношения.

А с другой стороны, с чего бы супругу злиться, у него же есть грудастая пассия.

И сам сказал, смотреть на меня противно.

Хотя смотрит ведь. В упор, не отрываясь.

Резко притягивает меня к себе за талию, – жестко, сильно, до боли. Прямо в лицо выдыхает холодом:

– Ты же знаешь, что я могу с тобой сделать? В какую бездну могу превратить твою жизнь до последнего дня, до последнего мгновения?

Вот только его глаза горят не ненавистью или презрением, в них голубое пламя совсем другого чувства. И я почти не удивляюсь, когда супруг впивается в мои губы поцелуем. Жадным, злым, нетерпеливым. Ломающим волю, стремящимся покорить, подчинить, присвоить. Забрать всю, без остатка, до донышка.

Как его дочь мои жизненные силы.

Через несколько оказавшихся мучительной вечностью минут он наконец отрывается. Зажав в кулаке мои волосы на затылке оттягивает их, заставляя взглянуть на него снизу вверх. Смотрит… словно оценивая. Все с тем же голодным холодом в глазах, что может обжечь сильнее кипятка, больнее расплавленного металла. И снова этот вкрадчивый, пронизывающий до костей голос:

– Но ты можешь попросить о снисхождении. Рассказать тебе, как, дорогая страдающая женушка?

Вот теперь меня накрывает не паника – слепой, не рассуждающий животный ужас. Это раньше я думала, что жизнь мне досталась, страшнее некуда?

Ошибалась, дурочка, настоящий кошмар только сейчас и начинается!