Сбежавшая жена. Хозяйка лавовых полей

Глава 1

Мужчина на лошади уже в возрасте: седой, с морщинами, глубоко прорезавшими когда-то волевое лицо, с глубокими мешками под глазами. Но спешивается легко, словно мальчик – спрыгивает с коня рядом с эшафотом:

– Я требую объяснений этому цирку!

– Веревка Брода оборвалась, господин регент, – рассказывает палач, сопровождая это жутковатыми жестами, призванными, очевидно, изобразить висельника. – Это значит, что обвиняемая невиновна.

Сколько раз он уже говорил это сегодня? И сколько раз придется повторить?

И что же делать, когда единственный человек, не желающий мне смерти – это палач?

«Работать, наверно, не любит», – мелькает в голове мысль, и от этого почему-то становится легче.

Регент опускает голову, роняет, что слышал про эту веревку. И что за сто лет она рвалась всего дважды: когда казнили принца Брода по прозвищу Шутник, и когда пытались отправить на виселицу уличенную в темном ведьмовстве солдатскую вдову.

Но тот незнакомец, который называл меня «женушка», не отступает. Он выпрямляется перед орлиным взором пожилого регента:

– Веревка Брода просто истерлась от времени. Моя дорогая жена, герцогиня Медариэна Райлен, урожденная Елье, вне всякого сомнения, виновна во всем, в чем ее обвиняют. Я сам выбивал из нее признание, господин регент, своими руками. Ее нужно отправить обратно на виселицу.

Он смотрит на свои крупные, но сохраняющие аристократическое изящество пальцы, унизанные кольцами, и меня передергивает от ужаса.

«Женушка», «дорогая жена» – я могу сколько угодно гнать от себя эту мысль, но глупо отрицать, что мы с этим жестоким, презрительно глядящим на меня мужчиной, похоже, связаны законным браком. Если я герцогиня, то он, получается, герцог. И прокурор. Но страшно не от этого, и не от тяжелого взгляда регента, и не от сжимающихся и разжимающихся пальцев палача, и не от обманчиво-безучастной толпы вокруг в серых и синих плащах.

Страшно от слов «я выбивал признание» своими руками.

Регент останавливает на мне тяжелый взгляд, и я понимаю, что молчать нельзя:

– Под пытками, – шепчу я, – кто угодно во всем призна…

Не успеваю договорить – тяжелая рука герцога больно врезается мне в щеку. Сил нет стоять на ногах, и удар смахивает меня с помоста прямиком в натекшую лужу. Боль выбивает воздух из легких, а телу становится сыро и холодно.

– Тебе не разрешали открывать пасть! – рявкает герцог, и голос звучит как сквозь вату. – Господин регент, никаких пыток не было, она врет. Да, я, может, ударил ее пару раз, не сдержался. Но что касается остального, так ее просто морили голодом, а это разрешено.

Так вот оно что! Поэтому я и чувствую себя так ужасно. Голод и слабость и раньше одолевали во время самых неудачных диет, но мне никогда, никогда не было настолько плохо!

Знаю, что надо подняться, но сил не хватает даже на это. Лежу, свернувшись калачиком и положив голову на связанные руки, и подставляю до сих горящую щеку дождю.

А там, наверху, на помосте, мой муж-прокурор препирается с палачом. Герцог требует казнить, но заплечных дел мастер почти кричит, слова летят частым градом: когда Брода Шутника казнили сто лет назад, веревка на виселице обрывалась дважды, и мятежного принца просто закололи кинжалом. Но разве герцог с регентом не помнят, что это не прошло для города даром? Вулканы в долине ожили, землетрясение уничтожило половину города, потоки лавы выходили из берегов пылающих рек и сносили все на своем пути, а тех, кто рискнул исполнить приговор, заживо жрали могильные черви. И он, единственный палач города и правнук того, кто своими руками казнил Брода, не хочет все это повторять!

– Госпожа Медариэна! – внезапно окликает меня регент, и герцог с палачом прекращают перепалку, чтобы взглянуть на меня так, словно увидели впервые. – Эй, вы, давайте ее сюда!

Палач спускается с эшафота, поднимает меня из лужи и ставит на ноги, под взор регента. Я поднимаю все еще связанные руки, чтобы потрогать щеку – кажется, перстни на руках герцога рассекли кожу, и из пореза до сих пор идет кровь.

– Госпожа Медариэна, – нетерпеливо повторяет герцог, когда я оказываюсь перед его суровым взором. – Скажите, в чем вас обвинили?

Но как? Как я об этом скажу? Я даже не знаю, кто я, и имя свое услышала только что. Кажется, раньше меня звали Надя, и я была кондитером, но и тогда, конечно, никто не набрал бы столько обвинений, чтобы отправить меня на смерть.

И что я сделала в этом мире? Даже не могу вспомнить, только предполагать. Набор, наверно, стандартный: какое-нибудь темное колдовство и измена, обычная или государственная. Но ведь так не ответить!

И я решаю идти ва-банк:

– Господин регент, я не помню.

Взгляд регента кажется острым и обжигающим. Сжимаюсь в комочек от страха, уже представляя, как меня снова потащат на виселицу – а на красивом лице прокурора медленно расплывается садистская усмешка.

– Вы слишком старались, выбивая признание, Эдельгарн, – роняет наконец регент. – Герцогиня, кажется, потеряла память от страха. В любом случае, казнь отменяется до выяснения всех обстоятельств. Госпожа Медариэна, успокойтесь. Ваша дальнейшая судьба решится после того, как вас осмотрит дежурный колдун.