Сбежавшая жена. Хозяйка лавовых полей

Глава 3

Слуги дежурного колдуна, такие же наемные работники в замке, как и он, позволяют мне доесть суп, а потом ведут в купальню, раздевают и сажают в большую кадку с горячей водой. От холода она сперва кажется обжигающей, но потом это проходит, и я ощущаю приятное тепло.

Служанка приносит мыло, мягкое полотенце и мазь от ушибов. Очень кстати! Синяков и ссадин на моем теле до обидного много – в основном на лице и на руках. И я снова вспоминаю жестокого прокурора, не постеснявшегося признаться в том, что бил и морил меня голодом. Но за что? Что должна была сделать женщина, в чьем теле я оказалась, чтобы заслужить подобное обращение? Как жаль, что я ничего не помню! Рецепт эклеров, застрявший в памяти из прошлой жизни, не поможет решить проблемы ни с прокурором, ни с колдуном. Последний, впрочем, хотя бы не пытается отправить меня на виселицу. Даже на съеденный ужин вроде не злится.

Вылезать из кадки не хочется, но вода остывает, и я, еще раз ополоснув волосы, выбираюсь и беру полотенце. На выходе из купальни, в так называемом «предбаннике», есть зеркало, и я задерживаюсь, осматриваясь: тонкое, но не стройное, а, скорее, исхудавшее до предела тело, карие глаза, каштановые волосы, гладкая кожа с теплым медовым отливом.

Роскошное красное платье, которое приносят служанки якобы из моего дома, висит на мне как на вешалке, и посыльная девушка туго затягивает шнуровку, пытаясь это скрыть. Бесполезно – колдун в караулке все равно хмыкает откуда-то из-под капюшона:

– Платье-то ваше, госпожа Медариэна?

Его взгляд устремляется мне в декольте, скользит по обнаженным рукам, плечам, шее. Служанка, кажется, взяла первое попавшееся платье – не может же быть, чтобы они все были такими! А, может, это прокурор подсунул такое, чтобы колдун думал, что я решила его соблазнить? Подтвердить, так сказать, мою скверную репутацию?

– Не помню, – отвечаю я. – Простите за… за суп. Он был очень вкусный.

– Я передам благодарности поварихе, – вздергивает подбородок колдун. – Теперь сядьте сюда и загляните в этот шар, а я буду смотреть в вас. Не бойтесь, госпожа Медариэна, это просто диагностика.

Почему он думает, что меня так легко напугать после виселицы?

Киваю и опускаюсь в предложенное место: кривое, старое, скрипучее кресло. Маг пододвигает к моим ногам маленький столик и ставит на него шар из черного стекла – прозрачный, но искрящийся, словно из темно-фиолетового авантюрина.

Сам маг становится сзади, опускает тяжелые руки мне на плечи:

– Сейчас вы увидите прошлое, госпожа… как, кстати, вас? – его низкий голос звучит обволакивающе, он подавляет волю к сопротивлению. – Вы точно не Медариэна, но кто же вы? Назовите ваше имя, госпожа. Скрываться бесполезно. Только не от меня.

Сильные руки заставляют склонить голову и всматриваться, всматриваться в сверкающий шар, и совсем нет сил на сопротивление, а голос все шепчет про не-мое прошлое, и что он все понял сразу, по одному моему взгляду, и что ему даже не нужно имя, чтобы найти герцогиню, но так будет проще, проще, проще. Голова кружится, жаркие руки спускаются ниже, ложатся на ключицы, голос звучит уже на каком-то другом, незнакомом языке, но я все еще понимаю, что он хочет: имя. Имя. Мое имя.

– Надя… Надежда.

– Какое красивое имя.

Низкий голос колдуна из жаркого вдруг становится отстраненным и ледяным. Пальцы на моих плечах разжимаются, а шар вспыхивает изнутри… и меня вдруг захлестывает ворохом чужих видений и образов.

Незнакомый мужчина садится в постели, ему лет сорок на вид: свободная рубашка не скрывает болезненную худобу, пальцы в пигментных пятнах, взлохмаченные после сна светлые волосы. Прислушивается к чему-то. Какой-то звук? Или нет? Тянется к столу рядом с кроватью, но по ногам вдруг разливается боль – я ощущаю ее почти как свою – и он обхватывает руками колени, застывает в напряженной позе.

Накатывает понимание: это не мое, совсем другой человек, другая реальность, кино в моей голове, насланное колдуном. Пока я смотрю картинки, он роется в голове, вытаскивая все, что может найти. Я должна взять себя в руки и вынырнуть, но человек там, в видении, встает с постели, натягивает домашние штаны, и, босой, задумчиво подходит к окну.

Боль чуть утихла, и он отбрасывает привычное желание выбрать легкий путь и заглушить все таблетками. Просто нужно немного пройтись. Стоит чуть-чуть походить по комнате, как наступает облегчение. Можно вернуться в постель, но сна уже ни в одном глазу. Сходить на прогулку? Не хочется. Почитать? Он тянется к недочитанной книге, но забавное бестолковое чтиво про Пинкертона не клеится к утренней ясности. Хочется что-то другое. Точно, он же планировал вчера взять Толстого, только отвлекся. Хотел сверить пару моментов оттуда с историей про маньяка.

Маньяк? У меня тут есть свой, это чокнутый прокурор, отправляющий жену на виселицу. И я цепляюсь за это воспоминание, выпутываюсь из чужих мыслей, выбираясь из навязанного колдуном видения.

Ужасно, конечно, такой маленький славный город, и надо же, свой маньяк. Три трупа, одна пострадавшая, бедняжке чудом удалось вырваться.

Я почти вырвалась, но меня тянет назад, к босому человеку у книжного шкафа, к его мыслям и чувствам.

Пальцы в пигментных пятнах, старых, уже выцветающих, скользят ко корешкам книг. Мимолетная мысль, как бы не разбудить хозяйку. Но он постарается тихо. Потому что надо проверить. Вчера еще подумал об этом, во время тяжелого разговора с мамой одной из погибших девушек. Ее еще звали Ольгой, погибшую, и он на секунду представил, что это могла быть другая Ольга, Оленька. Слишком важная для него, слишком дорогая. Теперь ей нельзя сюда ехать. Он так ей и напишет…