Сборник коротких рассказов

Закрыв глаза

Открыв глаза, я взглядом упёрлась в белоснежный, с желтовато-коричневыми разводами и трещинами потолок. В углу комнаты тускло мерцала лампа. От неё исходил противный горелый запах проводов и пыли — она всегда так пахла ночью. Приподнявшись на локтях и осмотревшись, я заметила, что ко мне в палату подселили какую-то девочку. Она сейчас была замотана в одеяло и кряхтела. На столике рядом с кушеткой стоял стакан с водой и парой таблеток. Встав с кровати и спустив ноги на пол, ощутила мокрый, холодный линолеум. Подойдя к новенькой, посмотрела на карточку, которая болталась на спинке кровати. Всего 8 лет, а список назначенных лекарств и поставленных диагнозов... Поежившись, я вышла из палаты. На посту горела лампа, но медсестра спала, устало положив голову на руки.

Вообще, мне не очень нравилось тут: холодные бело-зелёные стены, на которых местами облупилась краска и шпатлёвка. Линолеум на полу тоже был местами рваный, а в одном месте, на пролёт ниже нашего этажа, вообще было въевшееся пятно крови. Открыть замок на лестницу было проще простого: приподнять дверь, повернуть ручку — готово. В предбаннике было холодно и пахло сыростью. За окном свистел сильный ветер, и падал снег. Немного подождав, я пошла на верхний этаж. Тут было немного уютней: на полу лежал ковёр, дыры были залеплены скотчем, а медсестра на посту сидела за столом и заполняла карты больных. Прошмыгнув мимо, пошла к выходу из корпуса. Мне повезло, наше отделение охраняли не так сильно, как взрослое: там было три двери, несколько медработников, и крепкие замки — никогда нельзя было вылезти из корпуса в сад.

Моё любимое место находилось на внутреннем дворе больницы, рядом с моим корпусом. Нашла я это место совершенно случайно: убежала от надзирателя и спряталась в кустах. Меня искали всем отделением. Да и кому, собственно, нужно моё присутствие? Родители приезжали только раз в три недели, а мой слонёнок всегда было со мной. Он всегда со мной. Такой пушистенький, серенький и мягкий-мягкий, как котёнок.

Дойдя до дворика, юркнула в дыру под забором. Больничная ночнушка не грела, и пошла босиком. Всё равно тапочки не выдают, а старые свои я выбросила, когда врачи хотели мне сделать укол и привязать к кровати. А я не хотела! Ну почему надо делать уколы? Неужели, если я говорю с игрушками и вещами, то меня нужно сразу на лечение отправлять? Я не хотела! Я не хотела терять своих друзей, не хотела покидать своего уютного мира и своей родной комнаты. Куклы плакали, когда я собиралась в больницу. Я помню тот старый календарь, который одна из фарфоровых девушек положила мне. 1703 год 6 апреля.

Родители ругались... Только слонёнок меня понимал, он ведь рядом, он спасёт, не осудит. Как они, люди! Мне казалось, что нужно быть собой, ведь меня всегда этому учили, говорить правду, быть честной. Так почему они воспротивились тому, чему учили меня, что воспитали во мне? Почему они побоялись, что я другая? Сначала меня называли лживой и лицемерной, потом ненормальной и «слишком самостоятельной», а потом они отдали меня в руки тому доктору, который грубо обращался со мной. Я всё ещё помню его слова, которые шептали мне куклы на шкафу с медикаментами.

«Вы, больные дети, никогда не принесёте пользы. Не сможете дать людям того, чего они хотят. Так зачем вам жить? Ты же, девочка, понимаешь, что не нужна такая больная родителям. Они тебя ненавидят»

Меня начало клонить в сон. На ум пришла считалка, которую рассказал мне слоник.

Раз устало и замертво упало, Два над первым горевало, лживо грусть изображая. Три стояло у стены, слезы вытирая — оно ведь и вправду горевало! Четыре спряталось в углу, чтобы спрятаться ото всех. Пять забылось под диван, пугаясь шорохов и звуков. Шесть и Семь, немного грустно, книжку растрепали, вырвав все страницы. Девять всех переубивало и себя убило под конец, а зачем быть с теми, кто лицемерит и вредить? Ну, а Десять горько разревелось, ведь остался Ноль, Один убито.

 Когда я рассказала этот стишок врачу, он приказал вколоть мне какую-то бяку, после которой даже руку не могла поднять.

Уличный холод пробирал до дрожи, как раньше этого не замечала? Ноги совсем онемели, и я упала в едва покрывшуюся льдом лужу. Обратно не хотела возвращаться, звать на помощь тоже. Зачем? Лучше быть собой, чем как те, кто нас лечит. Прижав слонёнка к груди, свернулась калачиком.

«Спи, я с тобой» – прошептал мне слоник, погладив по лицу.

Раз… Я чувствовала каждый удар сердца в теле. Это такое чувство…словно гуляешь среди деревьев. Как в тех сказочных странах. Которые мы придумывали в детстве.

Два…Руки-ноги покалывали, словно маленький ёжик катался по телу, тихо фыркая и шипя. Я помню, как у нас в доме был маленький ежонок. Он так забавно топал, когда по ночам ходил по паркету. И так мило и смешно фыркал, лакая молоко. Хотела бы вернуться в то время, когда было счастье. Он смеялся вместе с папой, когда он рассказывал о том, как прошли дела на работе.

Три…Горло будто перехватило стальным кольцом. Перед глазами промелькнула вся жизнь. Помню, когда первый раз меня обвинили в жестокости. Меня отправили в санаторий, где в палатах были дети разных возрастов. Соседка украла у меня заколку, а мой слонёнок подсказал, что можно отобрать её и даже ударить обидчицу...

Четыре.… Иногда хочется вернуться в мир грёз и сказок. Чтобы знать, что чудо есть, стоит только поверить. А не так: поверишь только тогда, когда увидишь. А для этого кто-то другой должен сделать за тебя, принести, доказать и тому подобное. Почему бы не поверить просто так, как дети?

Пять…Я устала. Зачем становиться такой, как остальные, если всё равно смерть придёт за нами тогда, когда надо? Так мне говорили куклы на шкафу моей комнаты. Главное, ведь, какими нас запомнят. Но мы этого не узнаем. Но я знаю, точно, что мою карточку спустят в архив, а на ней будет написано «Арина Химерт. 13 лет. Шизофрения.