Сборник рассказов "Лоскутные небеса"

ПТИЦА В МОЕЙ ЛАДОНИ

Скамейки подвесные, деревянные, резные, пластиковые, чугунные: их очень много во дворе нашей больницы. За двадцать лет работы, я сумела запомнить каждую. Словно в зале суда они всегда заняты присяжными – родными пациентов, сидя на них, они будто выносят нам приговор, едва нам стоит сравняться с ними. Но прежде они зададут вопрос: что мы готовы сделать для спасения их отца, сына, матери, сестры? Они потребуют от нас доказательств, что мы сделали всё возможное для спасения их родных. А мы, словно не желая признавать своей вины, проходим мимо, потупляя виновато взгляд в землю. Но разве мы можем предвидеть исход операции? Мы ведь только пытаемся обмануть смерть, а она порой бывает очень сильна. Такая вот очередная встреча с родственниками для нас самая сложная задача, с ней бывает не справляются даже самые матёрые врачи нашей хирургии. Они всё так же, как и много лет назад, пробегают мимо этих несчастных заплаканных людей, опуская взгляд, изображают, что разговаривают по телефону, или молча приветствуют коротким кивком головы, или просто, не поднимая глаз, стараются пройти мимо как можно быстрее, чтобы скрыться в стенах больницы. Да, они все тоже боятся заглянуть им в глаза, чтобы снова не увидеть там сплетение боли и надежды. 

В самом начале своей карьеры я тоже проносилась мимо них, прячась под маской спешки и занятости. Мне было страшно ощутить их страдания, которые могли бы вывести меня из равновесия. Только спустя время я поняла, что разговор с врачом, приносит людям облегчение, у них появляется вера: ведь теперь я несу ответственность за их болезнь. Поэтому я стала останавливаться возле каждого вопрошающего посетителя больницы, поймав на себе его взгляд. Я поняла, что, когда скальпель уже бесполезен, утешить их смогут только слова врача.

Я – кардиохирург и по совместительству заведущая отделением сердечно-сосудистой хирургии. Когда я только пришла в профессию, в отделении, где на то время работали в основном мужчины, меня всерьёз никто не воспринял, а за мою склонность к полноте за глаза прозвали морской свинкой. Никто не верил, что я задержусь у них надолго. Но морская свинка, не проведя ни единой летальной операции, оказалась настоящим морским львом, чем и заслужила всеобщее уважение, а спустя годы и кресло главврача отделения кардиохирургии. 

Сегодня был очередной вторник, операционный день, чинили сердца другие хирурги, так как это был первый день моего официального отпуска. Но я была на рабочем месте. Все мои ранние отпуски проходили как по одному сценарию: я не могла полностью распоряжаться своей жизнью, не имела права больше чем на день уехать из города, так как меня в любое время могли вызвать на экстренную операцию. Жена с таким графиком, не смогла бы удержать ни одного нормального мужчину. И среди коллег, кто хоть немножко разделял мою профессию, тоже не нашлось, кто захотел бы скрасить те редкие часы одиночества. Поэтому кошка – моя единственная семья, а моим домом стала больница. 

- Маргарита Семёновна! – Взволновано обратилась ко мне медсестра, ворвавшись без стука в мой кабинет. – Как хорошо, что вы здесь! Я вопросительно посмотрела на неё.

-У нас ЧП… Савицкий… наш новый хирург… у него сегодня первая операция… он задел пилой правый желудочек…

Спустя несколько минут я уже стояла над операционным столом. Дела действительно обстояли очень плохо. Кровь лилась из грудины пациента рекой. Она была везде: на халате хирурга, его руках, бахилах, вокруг стола. Медлить было нельзя. Я рефлекторно взяла фибрилятор и на минуту остановила сердце, понимая, что иначе мы рискуем потерять пациента. Биение сердца сменилось на дрожь. В операционной наступила абсолютная тишина. Казалось, в ней больше не существовало ничего и никого кроме этого сердца, которое без моей помощи больше никогда не сможет жить и любить.

Мои пальцы предательски дрожали: тремор мучил меня уже целый месяц, отчего я боялась, что вскоре больше не смогу оперировать. Но сегодня я не могла быть такой же как они – слабой и беззащитной: ведь в отделении не было других хирургов, и моей прямой обязанностью было спасти пациента. Собравшись, я старалась как можно медленнее накладывать шов: только так руки дрожали менее ощутимо; необходимо было захватить все края пореза, чтобы впоследствии лёгкие не переполнились кровью, а затем не наступил отёк и неминуемая смерть. Стрелка часов показывала три минуты с того момента как я закончила накладывать шов. Я снова попыталась запустить сердце. Но оно, словно забыв о своем предназначении, начало упёрто отказываться вернуться к жизни. 

Лично я не была знакома с этим пациентом: оперировать его должен был наш новый хирург. Мне было лишь известно, что он бездомный, его никто не проведывал в больнице, ему было около семидесяти, с впалыми щеками и густой седой бородой. Также он ничего не помнил о себе, поэтому мы его зарегистрировали под кодовым названием «Дед Мороз». Его привез к нам полицейский патруль, нашедший в прединфарктном состоянии беднягу под церковью.

Долгие годы я выступала инициатором, чтобы наша больница принимала какую-то часть неимущих людей, и мы могли бы делать им дорогостоящие операции бесплатно. Врач не выбирает кого лечить, он спасает всех, кого может. И в этом году меня, наконец-то, услышали власть имущие: этот седобородый мужчина стал первым нашим благотворительным пациентом. 

Разряд, ещё один, ещё… Мне было хорошо известно, что к пятой минуте начнёт погибать его мозг, и тогда нам не удастся его спасти. Вдруг я заметила на его запястье татуировку с летящей ласточкой. Где-то я уже видела её – вот только где? Я снова дала разряд: сердце всё также упрямо молчало. Наступила решающая пятая минута – и тут я вспомнила, где же видела эту ласточку…

Мне было пятнадцать. Я была сиротой и жила в детском доме. Однажды к нам пришёл Дед Мороз. Я была уже большая, чтобы верить в него, но всё же дождавшись, когда все самые маленькие дети расскажут ему о своих желаниях, несмело подошла к нему. Он спросил, о чём же я мечтаю, я сказала, что хочу стать хирургом и спасать людей. Он выслушал меня и пообещал, что моё желание обязательно сбудется. Через год, когда я закончила школу, ко мне подошла завуч и сказала, что я должна начать готовиться к поступлению в лучший медицинский вуз страны. Оказалось, что тем добрым Дедушкой Морозом был щедрый филантроп миллионер. Не назвав своего имени, он лишь сознался, что ездит в преддверии Нового года по детским домам исполняя мечты сирот. Он жертвовал большие суммы денег инкогнито, поэтому мы так и не узнали, кем же он всё-таки был. Единственное, что мне удалось запомнить, так это маленькую татуировку ласточки на запястье его руки.