Сборник "Взгляд в темноту"

Холодной зимой

Вьюга выла голодной волчицей вот уже несколько долгих часов. Беспощадный ветер безжалостно бил по стенам и крышам хиленьких избушек, заметая мелким снегом, и будто старался снести их ко всем чертям. Было не просто холодно, было невыносимо, леденяще. Мороз, казалось, перепрыгнул все известные пределы, и сейчас гордился своей могущественностью и непревзойденной силой. Пел жуткую песнь непобедимости и всевластия.

В доме Симаревых господствовала мрачная тишина, лишь изредка нарушаемая болезненным постаныванием Настеньки – самой младшей из семейства. В воскресенье несчастная девочка захворала, да так сильно, что родители стали беспокоиться за ее жизнь – слишком уж она была мала и слаба. Да и погода, назло всему доброму, в последние дни выдалась совсем плохая. Что не день – то метель, да мороз трескучий, не дающий даже носа, не дай бог не укутанного в тряпки, высунуть из избы.

– Ох, совсем погода дурная стала, – неодобрительно покачала головой Мария, соскабливая ногтем налипший на стекло иней, и сощуренным взглядом попыталась разглядеть происходящее за окном. – И за что Бог нас наказывает?

– Да плевать ему на нас… Богу твоему, – пробурчал Павел с дальнего угла комнаты.

– Не богохульствуй, дурак! – ощетинилась старуха, зыркнув подслеповатыми глазами в сторону мужа, и чуть более нежным голосом добавила: – Нынче на одного его только надежда.

– Глупа ты, как коза наша. Сколько уж раз твердили тебе, что нет Бога. Нет. Даже учеными доказано, а они врать не будут. Все это выдумки чистоплюйной интеллигенции. Не хотелось им работать, вот и воображали себе невесть что. В Советскую власть верить надо. Только в ней спасение.

Мария промолчала, лишь тяжко вздохнув. Она знала, спорить с мужем – занятие неблагодарное. До хрипоты будет на своем настаивать. Да и не до ругани ей сейчас – голова лишь одним забита: как помочь младшенькой? С ней ведь совсем худо стало. А больницу в округе и днем с огнем не сыщешь. Поселок маленький, с общественными учреждениями дела скверно обстоят. Ближайший госпиталь лишь в Райцентре, а до него, поди, верст двенадцать. Попробуй в такую метель дойди!.. Вовка, сын старший, помочь, конечно, смог бы. Да что с него теперь толку! Пьет, как проклятый, вот уже полгода, да из дому все прет неизвестно куда. Сволочь, а не сын! Управы нет на него, он и рад этому.

Старуха снова вздохнула и с тяжелой горечью посмотрела на мужа, вспоминая его молодым, красивым и еще ходячим, с обеими ногами. Скупая слеза покатилась по морщинистой щеке, блеснула, как льдинка, и упала на пол. Никто теперь не может помочь ни ей, ни Настеньке. Никто. На Бога лишь надежда. Только на него.

В дверь постучали. И тут же послышались чертыханья Павла – несчастный отец поминал рогатого, недовольно бурча под нос что-то о непутевом сыне.

– Вовка, небось, приперся, – вздохнула в негодовании мать.

– Да он самый, оглоед проклятый! Глаза б мои его не видели. Позор нашего рода, – недовольно бухтел Павел. – Не открывай ему! Ну его к черту!

– Да что ты! Какой-никакой, а сын ведь, – покачала головой Мария, хотя по ее глазам было видно, что она полностью согласна с мужем.

– Таких бы сыновей, да к стенке! За измену Родине. А я его, скотину такую, покрывал еще, дурак старый… Не открывай, пускай задницу свою пьяную поморозит. Авось, да мозгов прибавится.

– Так выломает же. Кто потом петли ставить будет? Да и где их взять то в такую холодину?

– И право, что не кому, – с нежеланием согласился отец. – Но опостылел он мне, как собака соседская. Видеть его не могу.

В дверь постучали снова. Спокойно, ненавязчиво. Словом, не так, как это обычно делал Вовка. Мария, немного помешкав, с трудом встала и заковыляла в сени. Раздался приглушенный звук засова. Дверь отворилась, впуская в комнату ледяной дух зимы.

– Здравствуйте, славяне! – услышал чужой голос Павел. – Разрешите войти, а то холодно на улице.

– Кто там, черт возьми? – заинтересовался отец, подавшись вперед. Но ничего разглядеть не удавалось – лежанка Павла находилась в плохо обозреваемом месте.

Послышался тихий голос Марии, в нем скользнули нотки смятения. Вскоре оба вышли из сеней, и Павел мог в полной мере лицезреть нежданного гостя. Это был мужчина лет тридцати пяти, одетый по-солдатски, в шинель и ватные штаны, с покрытым трехдневной щетиной лицом, с уставшими проницательными глазами. Он немного сутулился и поджимал плечи, что, впрочем, могло быть следствием переохлаждения.

– Кто это? – озадаченно уставился на гостя хозяин дома.

– Здравствуйте, Павел Афанасьевич! Меня зовут Николай. Я тут проходом и хотел попросить у вас ночлега, – заговорил незнакомец.

Отец семейства недовольно посмотрел на жену, взглядом осуждая за то, что та поторопилась позвать непонятно кого в дом, да еще представила его, Павла, имя.

– У нас тут не постоялый двор. Ищи другую ночлежку, – с некоторой враждой сказал он.

– Вы не поняли. Я вам заплачу, и весьма неплохо, – не отступал гость.

Павел хотел было что-то сказать, но тут же осекся. Деньги. Они действительно были нужны им.

– Сколько? – после недолгой паузы спросил он.

– Сто рублей.

– Сто рублей? – удивился отец семейства, и, надо признать, удивился не зря. Такие деньги обычно за ночлег не давали. Рубль, может, тройку, ну от силы – пятак. Но целая сотня – это уже выше всяких пределов.