Счастье можно строить на своих условиях

Глава 1. Качели

-Ты! Нечтожество! Сделай хоть что-нибудь для родной матери!
В стену над моей головой врезался стакан, взорвавшись брызгами стекла. Мой хрупкий кокон из одеял и пледов, в который я спряталась, словно гусеница, заискрился опасным бисером осколков.
Мне страшно.
До леденящего ужаса страшно.
Я не смею даже пошевелиться. Маму опять что-то вывело из себя. Единственное, что мне остаётся, сжаться в комок под одеялом, зарывшись лицом в подушку на этом подобии кровати, и молчать. Молчать так, словно меня здесь никогда и не было. Словно я пустое место.
-Что молчишь?! Думаешь, я не знаю, что ты здесь?! Блядь… Ладно. Хорошо.
Голос мамы затих, и меня пронзила дрожь. В этой квартире не было ничего страшнее этой зловещей тишины. Знаю по опыту: она никогда не предвещает ничего хорошего. Не знаю, сколько длилось это гнетущее безмолвие, но оно разъедало меня изнутри, словно кислота. Пусть лучше эта женщина сотрясает воздух своими истериками и матюгами, чем просто молчит. Пусть лучше крушит и разбрасывает все вокруг. Но только бы не превращалась в восковую куклу, застывшую в оцепенении. Боже! Молю…
-Вся в своего папашу пошла…
Тихий голос в ночной тишине прозвучал так резко и пронзительно, словно раскат грома. За ним последовало шарканье домашних тапочек и оглушительный хлопок дверью, эхом ударивший, словно молот по наковальне. Мать ушла на кухню. Я замерла, боясь пошевелиться. Пыталась угадать, что происходит там, за стеной. Вскоре из кухни донёсся едва слышный шорох, чирканье зажигалки и пропитанный безысходностью вздох. Мама снова нарушила обещание не курить.
Наша квартира никогда не отличалась хорошей звукоизоляцией. Любой звук, любое движение становились достоянием всех её обитателей.
Пружины старого матраса впивались в тело, словно раскаленные иглы, заставляя вздрагивать от боли. Хотелось перевернуться, улечься поудобнее, но тело сковала неподвижность. Это расплата. Мое личное наказание. За что мама снова гневается – неведомо за что, но ее крик, словно клеймо, выжигал мысль: виновата лишь я, и никто другой. На кухне вспыхнула вторая сигарета, это знак что мама начала успокаиваться. Значит, можно выползать из кокона.
С шуршанием расправляя скомканное одеяло, я вздрогнула от звонкого перезвона осколков некогда целого стакана. Пружины старого матраса, мстительно впиваясь в тело, напомнили о себе острой болью, когда я приняла сидячее положение. Казалось, лучше бы не двигалась, осталась лежать погребенной под тяжестью одеял и отчаяния, но необходимость подняться звала вперёд. Превозмогая боль и страх, я осторожно собрала острые осколки в кучку, чтобы не пораниться. Встав на ноги, я ощутила, как мир на мгновение погрузился во тьму, а голова закружилась в безумном вальсе. Но, отмахнувшись от слабости, словно от назойливой мухи, маленькими, неуверенными шагами я направилась к кухне.
Да, меня сковывает ужас. Но я должна идти. Промедление лишь усугубит положение. Словно в замедленной съемке, толкнув кухонную дверь, я робко вошла, не отрывая взгляда от матери.
-Мам...
-Ааа... Припёрлась. Ну что скажешь в свое оправдание?
Хриплым, словно надорванным, голосом проговорила мама, глядя на меня из-под насупленных бровей. Взгляд её был пуст и холоден, как зимняя прорубь.
Чем дольше она сверлила меня этим взглядом, тем сильнее во мне нарастала истерика, сдавливая горло комом. Не выдержав, я рухнула на колени, обхватила её ноги, и захлебываясь рыданиями, словно в бреду, твердила одно и то же слово.
–Прости, прости, прости…
Я захлебывалась в собственных слезах, тонула в их соленой пучине.
–За что мне тебя прощать? – словно издалека донесся мамин голос, заглушенный моими рыданиями.
Она повторила вопрос, но в ответ получила лишь всхлипы. Внезапно ее пальцы, словно стальные тиски, впились в мои щеки, резко повернув лицо к ней. Шею пронзила острая боль.
–Мам, я не зна…
Не успела фраза сорваться с губ, как по щеке полоснула обжигающая боль, заставив мир вокруг зазвенеть. Она ударила меня. Больно. Заметив, что я затихла, она вновь задала свой вопрос.
-За что тебя простить?
-ЗА ТО ЧТО Я РОДИЛАСЬ! ЗА ТО ЧТО Я ИСПОРТИЛА ТЕБЕ ЖИЗНЬ! ЗА ТО ЧТО НЕ ДЕЛАЮ КАК ТЫ МНЕ ГОВОРИШЬ!..
В бреду рыданий, захлебываясь слезами, я лихорадочно перечисляла все возможные поводы для маминого гнева, словно вымаливая прощение за само свое существование. Выслушав этот поток отчаянных оправданий, её голос вдруг смягчился, словно лед тронулся под лучами внезапного тепла. Руки, обычно такие резкие, стали нежными, словно опасаясь причинить боль.
-Доченька, кровиночка моя, прости свою матушку, что сегодня она сама не своя. Ты ведь любишь меня, правда?
Женщина соскользнула со стула на пол, словно подкошенная, и, притянув меня к себе, начала обнимать, убаюкивая мои безудержные слезы.
–Люблю… ЛЮБЛЮ тебя, мамуль…
Её прикосновение, тепло её рук, словно бальзам пролилось на израненную душу, и я почувствовала, как волна умиротворения медленно накрывает меня.
–Ну всё, тише, не надо плакать, – шептала она, – Пойдём спать… Мама сейчас уберет осколки, и мы ляжем спать, хорошо?
–Хорошо… – прошептала я сквозь всхлипы, с трудом поднимаясь с холодного пола.
Мама ушла в комнату, погрузившись в тихую, но выразительную борьбу с последствиями своего гнева. Я слышала приглушенные ругательства, прорывавшиеся сквозь тишину, пока она убирала осколки разбитого стакана. Вскоре она вернулась и, обняв меня, повела в спальню, где надежда на спокойный сон казалась единственным спасением.
Приблизившись к спальному месту, я почувствовала, как предательский осколок вонзился в ногу, словно раскаленный кинжал. Ни единого намека на боль не должно было отразиться на лице, иначе гнев матери вспыхнет с новой силой. Стиснув зубы до скрежета, я опустилась на продавленный матрас, и старые пружины отозвались новой волной мучений. Мама, с напускной нежностью, укрыла меня старым одеялом и коснулась лба холодными губами.
–Спокойной ночи, доченька.
Пожелав мне спокойной ночи, она выключила свет и легла на соседнюю кровать.
Мучимая болью от осколка в ноге, я словно застыла в томительном ожидании, пока она заснет. Этот процесс казался бесконечным. Ей всегда нужно было так много времени, чтобы погрузиться в сон.
И вот, когда дыхание её стало ровным и глубоким, я, стиснув свернутый край пледа зубами, с трудом вытащила проклятый осколок. Об обработке раны не могло быть и речи. Только завтра, когда она уйдет на работу, я смогу заняться этим. При ней нельзя. Иначе я снова окажусь виноватой, и её доброта словно испарится, сменившись укорами.
Опускаясь в царство сна, я шептала благодарность небесам за то, что вновь уцелела в вихре материнских перепадов. Спасибо… Спасибо, что эти качели материнской любви обошлись лишь легким головокружением...